Запад и Восток.

Ханзо дёргается от каждого лишнего взгляда на него. Джесси это веселит на первых порах, когда он, рубаха-парень без малейшей сознательности, подходит к напарнику со спины и вдруг хлопает по плечу, а тот разворачивается и смотрит почти затравленным зверем. Сначала забавляет. Потом он всё-таки чувствует, что что-то здесь не так. — Отпусти. Шимада тянет руку на себя, но Маккри сжимает его ладонь бережно, сплетая пальцы и не позволяя отстраниться. Ханзо это напрягает до того, что он дёргает руку на себя крепко и резко, но Маккри не дурак и держит его ещё крепче, притягиваясь таким рывком. Они смотрят друг на друга в упор, и стрелок готов поклясться, что во взгляде Шимада читается достаточно простой и чёткий посыл «я убью тебя тысячу раз». Что ж, его право. Им ничего не известно о прошлой жизни друг друга, но одно Джесси знает точно: от хорошей жизни человек не будет бояться прикосновений. С другой стороны, он-то не боится, хотя с любовью Рейеса раздавать подзатыльники направо и налево вполне себе стоило бы. Но рядом с подзатыльниками стоят успокаивающие прикосновения доктора Циглер, когда она проспиртованной ватой касается его ссадин и синяков; полные неловкой, сдержанной поддержки похлопывания от Моррисона по плечу, когда он смотрит молча на вернувшийся отряд, кажется, даже не веря, что они выпутались из очередной передряги; лёгкое прикосновение сухой, но крепкой ладони капитана Амари, когда она ерошит его волосы так свободно и ласково, будто он — её сын; раздражённые, но беззлобные тычки в солнечное сплетение локтем от Гэндзи после очередной неуместной шутки. Рядом с каждым шрамом на его теле — история о друзьях и близких, которые помогали зализывать раны и залечивать то, что, казалось, проще отрезать и выбросить. Джесси готов рассказать о них с гордостью и смехом, даже если история выйдет такой тоскливой, что на лице собеседника будет читаться ужас вперемешку с непониманием. Всё в порядке — у него есть, на чьё плечо опереться. Хандзо о своих шрамах молчит и отмахивается на попытки узнать их историю. Для него каждый — свидетельство собственной уязвимости, рассказ о том, как он был глуп и недостаточно хорош, даже если от него ничего не зависело. Всё равно он считает: это было его личной ошибкой. И их так много, что их вес вот-вот загонит его в гроб и придавит крышку сверху. — Посмотри на меня. Голос у Джесси неожиданной спокойный, без тени улыбки или насмешки. Шимада морщится, смотрит куда-то в район шеи, где пончо касается горла. Касание чужих пальцев к запястью обжигает, хотя какая глупость — обжечься о металл чужих рук. Требовать большего тоже глупо — Маккри отступает раньше, чем его оттолкнут. Будь его рука нормальной, он считал бы пульс Шимада, бьющийся в подушечки пальцев. Он знает, что от него хотят — и одновременно не хотят — услышать. Но он видел Гендзи, и выдавить из себя пресловутое «ты не виноват» или «всё можно исправить» кажется ему выше собственных сил. Кривить душой Джесси не любит так же сильно, как разбавлять бурбон льдом, а потому прикусывает язык. Пусть за него говорят пальцы. Касания осторожно скользят к локтю, и между бровями Хандзо вычерчивается хмурая складка. Её хочется разгладить пальцем — но вместо этого он касается потёртой ткани хаори, следует по узору, вышитому золотистыми нитями. А затем ладонь тяжело опускается на чужое плечо, сжимая. Мышцы под пальцами напрягаются. Шимада готов к тому, что Маккри попытается повалить его на землю и пристрелить в эту же секунду, а ещё — к тому, что он попытается сломать ему руку. Нервы от прикосновений натягиваются так крепко, что только годы обучения и семейной выдержки не дают ему первому нанести удар. Хандзо не боится. Хандзо просто чувствует себя не в своей тарелке от того, что не понимает, от чего защищаться. Но Джесси так ничего не говорит. Хватка железной ладони ослабевает, он едва хлопает перебинтованное плечо и кивает чему-то своему, когда губы трогает привычная лёгкая улыбка. — Вот так-то. Начнём с малого, иначе будешь бросаться на других собакой. — Так низко я не паду. Маккри неопределённо пожимает плечами и убирает руку. Может быть, для того, чтобы залечить чужие шрамы, нужны не годы самобичевания, а кто-то, кто не стесняется своих.