Bad Romance

Часть 5. Джон замерзал всё сильнее. Зубы у него стучали уже не от страха, а от жгучего переохлаждения. Его кожу под рубашкой обжигало льдом; он чувствовал, будто она становится твёрдой и гладкой, как стекло. Грудь теряла чувствительность, но под ней, теперь ещё более явственно, теплели рёбра, защищая бьющееся сердце. Уотсон смотрел на голого маньяка, подчиняясь его злости, потому что на войне он узнал разницу между геройством и обречённостью. Сейчас он был обречён на поражение. Против этого маньяка он был беззащитен. — Ты его любовник? — спросил Джон, постепенно теряя способность ощущать своё тело. Но маньяк замораживал его постепенно, медленно отнимая тепло и заставляя кожу остекленеть. Джон не рисковал пошевелиться, чтобы хрупкая плёнка стекла его кожи не треснула и не рассыпалась. — Ты его любовник? Ты трахал Шерлока? — каждая следующая фраза давалась ему всё более яростно и зло. Джеймс с ненавистью уставился черными с жирным паучьим блеском глазами в глаза застывающего от холода, раздираемого ревностью Уотсона. Он отдёрнул от него руку, и даже отступил на несколько шагов назад, внезапно оборвав пытку. — Я не хочу, чтобы хоть одна частичка поганого тебя стала мной, — прошипел он. — Теперь он тебе всё равно не достанется. Шерлок мой. Джеймс отнял из руки Уотсона пистолет. Уотсон сглотнул, когда ствол «Зиг-Зауэра» уперся ему в живот. Черноглазый маньяк улыбнулся и наклонил голову, чтобы лучше рассмотреть его страх. — Тихий Уотсон. А Шерлока возбуждала твоя грязная тайна, когда я рассказал ему о тебе. О том, чем ты занимаешься, когда его нет дома. Ты из-за этого пошёл в армию, Джонни-бой? — слащаво пропел маньяк и ехидно сверкнул глазами. — Где много-много больших пушек!  Джон моргнул, от стыда заливаясь румянцем. Жёсткий ствол пистолета давил ему на пупок. Джеймс нагнул вперёд голову, облизнул губы, рассматривая образовавшийся стояк под штанами Уотсона. Джеймс ткнул стволом пистолета ему в живот сильнее. Уотсон непроизвольно содрогнулся, чувствуя, как член выпирает ширинку. Он зашипел от беспомощной злости. — Ты не мог видеть, — простонал он, мучаясь стояком и возбуждением от прикосновения к своему телу оружия.  — Я могу быть где угодно и видеть всё, что мне интересно. Давай, о н не увидит сейчас всё равно, а я хочу поучаствовать в твоей небольшой грязной тайне. Джеймс безапелляционно посмотрел на Уотсона. От одного его взгляда Джон безоговорочно опустился на колени. — Разрешаю тебе самоудовлетвориться, а то будет не так красиво, — протянул победоносно Джеймс, опустив пистолет на один уровень с лицом Джона. Уотсон расстегнул поспешно брюки и достал твёрдый член. Зажав его в руке и подрачивая, он взял ртом ствол «Зиг-Зауэра». Джеймс двинул рукой, с металлическим стуком о зубы проталкивая пистолет глубже. Джон принял его, посасывая и работая ритмично головой. Он уже был возбуждён, и теперь стыд и позор его тайны не стоили ничего перед охватившим его возбуждением. Он дрочил, со стоном толкаясь ртом на ствол, млея от удовольствия. Маньяк с нескрываемым блаженством наблюдал за ним. — Ты только эту модель оружия предпочитаешь или любишь стволы побольше? — тягучим издевательским тоном спросил он. Он уже не мог стоять спокойно. Виляя бёдрами, Джеймс приподнимался на цыпочки, а его член торчал перед лицом Джона задорным жестом вместо среднего пальца. — Ах, я и забыл: когда сосу во рту я член, я глух и нем!* Джон, постепенно отогревшись и теперь истекая потом, возбуждённый своим унизительным положением, получая наслаждение от своего извращённого удовольствия, сосал с жадностью; всасывая вкус тёплого, смоченного слюной металла, облизывая языком тяжёлый ствол оружия и сглатывая привкус пороха и оружейного масла. Джон дёргал себя за головку пениса и насаживался, неутомимо насаживался ртом на «Зиг-Зауэр» до кровоточащих трещинок на губах.  Джеймс наблюдал, довольно полуприкрыв огромные глаза, закусив губу и терпя тянущую боль в поджавшихся яйцах. — Зачем ты скрывал от него эту красоту? — задумчиво поглаживая себе пенис, спросил его Джеймс. — Шерлок из тех, кто любит всякую дичь и похабщину больше всего. Джон, давясь стоном, сглотнул горькую слюну и спустил в кулак, зажав головку члена пальцами. Джеймс ещё раз поласкал себе стояк. Кончать он, по-видимому, не собирался, оставляя себя вожделеть дальше. Вынув «Зиг-Зауэр» изо рта Джона, он, с выражением гадливости на лице, зашвырнул его на кресло. Подняв Джону за подбородок голову, он уставился на него раздражённо-усталым взглядом. Надавив подушечкой большого пальца на влажную от слюны щетинистую кожу, Джеймс что-то обдумывал. Сейчас от его прикосновения Джон не ощутил ни боли, ни холода. Он потрясённо замер после унижения и оргазма. — Какое ты убожество, что он в тебе нашёл? — протянул Джеймс, рассмотрев его с неприязнью. — Как можно любить такого, как ты? Джон внезапно невозмутимо взглянул прямо в глаза маньяка: — Я трахаю его до помутнения в глазах. Всаживаю ему свой огромный хер в задницу, пока он, скуля, не изойдёт спермой. И кроме траха, я люблю его. А ты не можешь до него дотронуться, хуй зеркальный, не искалечив прежде других. Поверь мне, я бы, как и ты, убивал ради него. Если бы не совершалось больше никаких преступлений, я бы стал его работой. Но ты... Ты — просто урод, который не смог бы его удовлетворить, не умывшись прежде человеческой кровью, не отморозив с человека кожу и не оттяпав предварительно у кого-то ещё и член. Ты никогда не будешь обладать им сам, только трахая его чьим-то концом. Джон сплюнул под ноги Джеймса. Тот молчал.  Внезапно он взревел и отшвырнул Джона от себя. Джеймс заметался по квартире, как мечется объятый пламенем человек, бестолково и будто бы желая спрятаться от нестерпимой боли. Уотсон отполз в угол. Джеймс сорвал с зеркала тряпку, подняв в воздух пыль подсохшей земли и разбросав мелкие катышки почвы. Воззрившись на черноту, покрытую трещинами, он с лёгкостью, будто в масло, вонзил в стекло руку. Джон застыл, а потом его сковал смертельный ужас: маньяк разбивал, ломал, уничтожал своё обиталище. Сам покрываясь трещинами, сквозь которые сыпалось блестящее толчёное, перемолотое с амальгамой стекло. Уотсон подполз к креслу, схватился за пистолет. Теперь он видел, куда ему следует целиться. Он нажал на курок. Пули беззвучно вошли в тёмные дыры под отколовшейся с тела Джеймса защитной эмалью.  Маньяк вздрогнул, не сразу остановившись. Джон наблюдал, как зеркальный дьявол покрывается трещинами, и они раширяются, словно потрескавшаяся от засухи почва. Но Джеймс заметил это не сразу, круша зеркало. Трещины оплетали его, пока не разъединили оболочку. Повернувшись к Джону, Джеймс раскрыл рот, но подобравшиеся к уголкам губ трещины раззявили его страшным оскалом. Половина головы вместе с лицом рассыпались в прах. Тело ещё стояло на ногах, осыпаясь как песок, а потом стало разваливаться на части большими кусками.  Уотсон бросился к зеркалу. Нижняя часть ещё осталась цела и держалась в расщеплённой раме. В него при желании смог бы пролезть взрослый мужчина, даже такой широкоплечий и долговязый, как Шерлок.  Джон сел напротив зеркала, теперь боясь притронуться к нему руками. — Шерлок, — прошептал он, борясь с отчаянием. — Я не могу тебе помочь. Выбирайся, чёртов гений. Если ты меня слышишь, я тебя прошу: будь, пожалуйста, живым. Выбирайся скорее оттуда.      *** Джон заснул. Он уже привык спать подле зеркала, расстелив плед и уложив голову на брошенную на пол подушку. Он вечно был настороже и никогда не гасил в комнате лампы, чтобы свет всегда отражался в тусклой амальгаме. Перед сном он всегда что-то говорил, обращаясь к зеркалу, осторожно поглаживая стекло. Сегодня, после двух смен, у Джона не осталось сил. Придя домой, он взял книгу и яблоко. Сел возле камина, прислонившись спиной к креслу и укрыв ноги пледом. Уотсон открыл книгу и попробовал читать, сонно моргая. Он не успел откусить от яблока, как голова его медленно свесилась на грудь и послышалось уютное сопение спящего человека.   Яблоко выкатилось с ладони Джона, подскочило, стукнувшись об пол, долетело до зеркала, завертелось у острой преломляющий линии зеркальной грани, и перекатилось за край...