Тишина

Мэри О’Двайер — худая, измученная женщина средних лет, светловолосая и зеленоглазая. ирландка. одета в некогда хорошее, ныне изорванное темно-коралловое пальто и полусапожки. Реган МакКейн — высокий мужчина, не отличающийся особой мускулатурой, поджарый, с тонкими музыкальными руками. рыжий, веснушчатый. шотландец-ирландец 29-30 лет. медицинское образование. одет в потертую кожанку и потрепанные джинсы. Холодный осенний вечер. Лагерь беженцев. Палатки, хаотично, и словно на скорую руку расставленные среди городских окраин, алеют под лучами заходящего солнца. Вечернюю тишину нарушают лишь тихие переговоры измученных постоянным преследованием людей. Слышно перелаивание сторожевых псов, а напряженную атмосферу слегка рассеивают мягкие музыкальные переливы чьей-то игры на гитаре. Около одной из палаток сидят двое, мужчина и женщина. Он — сгорбленный и смотрящий куда-то в сторону, в его карих глазах плещется печаль. Она — на грани истерики, и словно готовая кинуться куда-то бежать. Проходящий мимо мрачный старик бросает беглый взгляд на них и с безразличием бредет дальше, словно в неком забытии раздвигая грязные ветви и прихрамывая на левую ногу. Они молчат. Долго, словно выжидающе, с толикой потерянности и горьким привкусом скованности. Она нервно теребит истертое колечко на пальце, прикусывая нижнюю губу и опуская взор ровно до тех пор, пока в воздухе ни завис первый всхлип. Бледные и исхудалые её руки начинают дрожать, постепенно переходя на всё тело, покрытое мурашками от холода и внезапного осознания. — Мэри, — мужчина резко поворачивается к женщине, на секунду замирает и хватает ее за локоть, не давая сорваться с места. — Я... я помню их... Они... они живы, — задыхаясь в рыданиях, несвязно шепчет Мэри, напротив безвольно обмякая в руках мужчины, — Реган, я помню. Реган молчит, слушая бормотание старой подруги, скользя взглядом по окружающему пейзажу и не находя, за что зацепиться. — Реган, почему мы здесь? — глухо спрашивает Мэри, поднимая заплаканное лицо к мужчине, — почему я не со своей семьей? Почему... они не со мной? Реган продолжает молчать, слишком уж крепко сжимая плечо Мэри — та судорожно всхлипывает, и неожиданно замолкает, вытирая слезы. — Мэри... все хорошо, — наконец, начинает говорить Реган, пусть и прекрасно понимает, что его слова пусты и не значат ровным счетом ничего, — они в полном порядке. Вы... скоро увидитесь. Произносит это рыжеволосый с большим трудом, точно глотает колючую проволоку, и только идиот не поймет, что он лжет. Она вновь начинает плакать, а из её губ потоком льются обрывочные фразы: — Лора... Лора, — бессвязный и дрожащий шепот Мэри резко прерывается, и та широко раскрытыми в безумии глазами глядит вдаль, переставая замечать собеседника, — она тогда подбежала ко мне, подбежала, Реган, она встречала меня с работы. Уже было темно, а она вылетела из дома против запретов папы, понимаешь, — улыбка озарила исхудалое лицо женщины, и та с силой сжала себе несколько прядей волос на затылке, нервно выдыхая, — Лори так боялась лая соседской собаки, но всё равно выбежала, чтобы обнять меня. Она… Она утыкалась мне носом прямо в бок, Реган, вот сюда, — исхудавшие пальцы проскальзывают по ткани грязно-кораллового пальто без какой-либо цели, — говорила, представляешь, что любит свою маму, и... Мэри вновь начинает дрожать, слезы текут солеными каплями вниз. Взгляд женщины в несколько секунд становится отрешенным и словно потухает под ладонями, прикрывающими лицо. Мэри сжимает виски, склоняясь и всхлипывая, пытаясь что-то сказать, но срывается лишь на какие-то непонятные звуки, глотая собственные слезы. И оживает так же резко, поворачивая к Регану опухшее от плача лицо, и словно вспоминая о нем: — Я хочу домой, к ним, Реган, слышишь? — она лихорадочно сжимает чужие плечи, пытаясь словно растрясти сидящего рядом, но лишь ослаблено цепляется за того, поднимая с мольбой взор, — Я хочу домой, к семье, верни меня, верни, Реган!..  — Мэри, — он глухо произносит имя ирландки, через силу улыбается, мягко ловит суховатые ладони, опуская их со своих плеч, и начинает ласково и размеренно уговаривать её, точно маленького ребенка, — сейчас уже поздно, мы никуда не доберемся. Нас никто не повезет сегодня, но следующий день — совсем иное дело. Я договорюсь, и завтра... все будет завтра, Мэри. Я обещаю.  — Но... — она открывает рот, желая что-то возразить, однако с обреченным видом внемлет словам друга, обессиленно прислоняясь к нему, защищавшему её всё последнее время.  — Пойдем, тебе нужно отдохнуть, — Реган помогает подруге подняться и плавно направляет в сторону палатки. Та передвигается с трудом, запинаясь на каждом шагу, но рыжеволосый придерживает её, не давая упасть, и вскоре аккуратно укладывает на изгвазданный спальник. Мэри некоторое время лежит безмолвно и недвижно, смежив тяжелые веки, и Реган молчаливо разглядывает ее: истощенное тяжкими испытаниями тело в истрепанном пальто; спутанные светло-соломенные волосы, некогда роскошными локонами лежавшие на плечах; худое, с остатками косметики на нем изможденное лицо. — Реган, — Мэри неожиданно садится. В ее западающих глазах, красных от рыданий, вновь сияет надежда и вера в лучшее, — ты... правда обещаешь? Мужчина не отвечает, возясь с лекарством для неё, и мрачно хмурит рыжие брови. Но когда Реган поворачивается к ней, то невольно замирает: и с его губ слетает приглушенное, вымученное «да».

***

Мэри приняла свое лекарство, и ныне спит, успокоенная препаратами — Реган же выходит в затянутый вечерним полумраком лагерь, останавливается, и поджигает сигарету, нервно затягиваясь. В тусклом свете фонарей видно его длинное веснушчатое лицо, забранные в хвост рыжие волосы, кожаная куртка, истертая временем. После нескольких долгих затяжек Реган морщится, бросает на землю окурок и тушит его носком грубого ботинка. На сердце у него тяжело: с каждым днем ему все труднее лгать Мэри. Оставляя палатку позади, мужчина уходит в темноту, и его высокую сгорбленную фигуру изредка выхватывают скудно расставленные по всей территории лампы. На ходу Реган вновь закуривает, и в его памяти обрывками вспыхивают воспоминания о семье Мэри и событиях ее жизни. Счастливое и дружное семейство — Мэри, Эдд и маленькая дочка, Лора, строго воспитываемая отцом и лелеемая матерью; Реган — старинный друг, малышкой воспринимаемый не иначе, как «дядя». Мэри не чаяла души и в «своем маленьком цветочке», и в добродушном, но трусоватом Эдди — но это осталось в прошлом, и ныне они мертвы. Мертвы, а их тела превращены в кровавое месиво очередями вражеских пуль. Когда началось наступление, не щадили никого — ни женщин, ни детей, ни мужчин. Мэри же так и не смогла оправиться от страшной потери: в отчаянной попытке сохранить хоть каплю здравомыслия, ее хрупкое сознание вычеркнуло из памяти все события и той ночи, и большую часть событий семейной жизни. Теперь же женщина медленно, но верно начала все вспоминать — все, кроме самого факта гибели ее родных и любимых. За воспоминаниями тот и не замечает, как блики теней при свете нескольких фонарей начинают плясать вокруг мужчины. От них и инстинктивно глубокой затяжки начинает кружиться голова, заставляя с некоторой раздраженностью отбросить окурок, оглянувшись. Запах самогона ощущается сквозь сизые разводы тех, кому удалось выхватить несколько сигарет с собой. При настоящем положении лагеря доставать провизию всё сложнее, а тем более табак и другие мелочи обихода. Полуночники сидят вперемешку с теми, кто якобы был на посту, что-то обсуждая и смеясь, и все они тоже вызывали чувство неприязни, какого-то противного ощущения внутри. Всплывший осадок воспоминаний и пережитого давал о себе знать, мешая наивной попытке прийти и забыться среди всего этого гама теней и дурмана. Реган уже было собирался разворачиваться и уходить, но краем уха слышит, будто его кто-то окликает. Как-то резко поворачивает голову, остро смотря на особу, сидевшую чуть поодаль и складывающую колоду карт. Кажется, эту мадам звали Анджела, сам рыжеволосый не был с ней особо знаком, хоть и видел довольно часто. Поверхностное наблюдение за, казалось, абсолютно невозмутимым кораблем, плывущим по течению. Не было желания когда-либо узнать ее ближе, да и не приходилось, так что на лице все же выступила некая озадаченность от оклика. Может, показалось. — Реган, да что ты стоишь как вкопанный, подойди же, — чуть искаженный акцент комкает слова, а отблеск светлых глаз встречается с его глазами. Он подходит слишком отстраненно, бросая лишь сухое «что?» Но она словно и не слышит этого, кивком показывая на место рядом с собой. Ее руки молча протягивают ему колоду карт, но никакого предложения игры не последовало. Последовал вопрос, который пробрался холодным разрядом по телу, заставляя поднять тяжелый взгляд на полноватую женщину. Раздражение как-то растекалось вокруг, от одного ее вида исходило некое неподдельное спокойствие, которое даже после столь резкого вопроса смогло накрыть c головой. Странное ощущение от первых же фраз отстранили всех вокруг, а фразы всё копились, накладывались одно на другое, однако Реган не вслушивался в них. Видимо, не получив ответа, Анжела просто что-то рассказывала, совсем неважно что и зачем, мужчине было все равно. Ее мягкий акцент развеивал режущие воспоминания, разворачивая их тыльной стороной. Какая странная особа. И рассказывает что-то повседневное, с такой интонацией и мимикой, будто и не было ничего. Война — пустяк, да и только. Вся она словно была тем отголоском прошлого, того прошлого, которое сохранилось в настоящем, которое перебороло перелом, искалечивший и самого Регана. Только сейчас до рыжеволосого начало доходить, насколько же сильный человек находится рядом с ним. А ведь и она наверняка потеряла кого-то. Все потеряли, катастрофа не обделила вниманием никого. — Да ты и не слушаешь меня, — Анжела качает головой, замолкая и оставляя после себя молчаливую, напряженную паузу, в которой Реган не хотел оставаться ни секунды более. И он говорит. Рассказывает о своем друге Эдди, его дочери, жене… Руки нервно теребят упаковку с картами, машинально доставая те и начиная перебирать, тасовать их между собой. Словно через подушечки пальцев можно было передать в эти куски мятого картона свои нервы, натянутые внутри до предела. Говорит обрывочно, порой закашливаясь и хрипя, но не давая сказать и слова собеседнице. Никакой паузы. Пуля, смерть, смерть, потеря памяти, бегство, истерики, скитания, бегство, прибежище, выживание, жалкое подобие жизни. Карты грубо гнутся под пальцами, некоторые из них падают на землю, приобретая всё больший хаос. — Несколько часов назад к ней вернулись первые воспоминания о семье. Счастливые воспоминания, не окропленные кровью убитых. И… И я пообещал ей, что завтра же верну её к дочери и мужу. Дурак. Поток выплеснулся полностью и без остатка, вновь обнажая после себя неизгладимое, жуткое ощущение, которое надо было срочно прекратить. — Но что, что мне ей сказать, когда солнце взойдет над горизонтом? Бедная Мэри всегда так переживала из-за всего, ее трогало каждое слово, а я надеялся, что. — Реган резко мотнул головой в попытках избавиться от горечи на языке, от того, что не хотелось говорить. И так все ясно. Он поднимает глаза на Анжелу, которая, подмяв под себя пухлые ноги, запрокинула голову вверх, безмятежно рассматривая грязное, черное небо. Беззвездное, полное ошметков облаков и пыли, заброшенное и всеми позабытое. — Скажи ей. Она должна знать то, что ты так долго утаивал от нее. Нет смысла еще сильнее усугублять ситуацию. Из двух зол выбирают меньшее, Реган, и тут у тебя больше нет иных вариантов и ходов отступления. Ты сможешь дать ей шанс на новую жизнь, и при всем твоем отношении к Мэри этот шанс действительно может спасти ее. Ничто иное больше не способно, кроме правды, — слова, сказанные ввысь, словно расставляют по местам все метавшиеся сомнения, однако не делают легче. Он и понятия не имеет, как сказать. Тяжелые мысли накатывают одна за другой, оставляя после себя лишь едва заметный кивок согласия. — Ты будешь играть? — странные слова совершенно нелепо прозвучали в образовавшейся тишине, на секунды выбив Регана из колеи. Тот опускает взор на полностью истерзанные в его пальцах карты, а после склоняется, несколькими движениями подрагивающих рук собирая упавшие бумажки. С нотой лихорадочности ровняет картонки, пытаясь как можно быстрее запихнуть те обратно в коробочку, но и это простое действие не удается, потому мужчина лишь возвращает две части одного набора в руку Анжелы, тихо проговаривая слова отказа. Не смотря на фигуру женщины, встает, с потупленным взором быстрыми шагами удаляясь от всей какофонии звуков. Сейчас ему нужно побыть одному. Он скажет ей. Решено. Но на многие другие вопросы он может ответить лишь сам, и эта ночь будет, наверно, одной из самых сложных в его жизни. Под тихие шаги фигура мужчины все удалялась, теряясь в ночном мраке. Там, где нет фонарей, где есть только он сам и всепоглощающая чернота. До рассвета еще есть время.