Epiphany

И как симфония ужаса, как заключительный аккорд в пропитанном гарью воздухе, звучит скрежещущая мелодия American Quartet: Мне нужна девушка, (Беги, Эдди!..) такая же девушка, на которой когда-то женился (БЕГИ ЖЕ!) мой дорогой отец! Запах свежей грязи и пепла отрезвляет помутневший рассудок. Глускин несется сломя голову. Иногда он выдыхается и беспомощно падает на землю, утыкаясь лицом в густые пучки степной травы и цепляясь за нее, как за канат, словно клекочущая тварь намеревается вцепиться ему в ноги и утащить в свое логово. Он рыдает. Соленая влага смывает запекшиеся на лице кровь и пот. Иногда это делает дождь, в этой бескрайней пустыне он все же дает о себе знать время от времени. Дни, недели, месяцы. Вечность. Кто знает, какой путь он преодолел, прежде чем смог добраться до Храмовых врат. (То были отнюдь не врата в божий храм: ведают лишь пророки, что никогда даже божественный дух не смел хоть на мгновение явиться сюда, ибо пропитано это место было самым порочным, самым грязным, что только могло зародиться в извращенной человеческой душе, самым безжалостным, бешеным и безумным. То были врата в Дьявольскую обитель). Дверца калитки чуть покачивалась под порывами промозглого ночного ветра. Она скрипела зловеще, но пробуждала невиданное, почти детское любопытство у пришельца. Глускин толкнул ее плечом и ступил внутрь. Предстающие перед ним улочки были гнетуще темными и пустыми. - И грешны, и с недобрым умыслом, и неправедные... - Кто здесь?! - прохрипел Жених, оглядываясь. Болезненный женский голос шептал ему где-то из тени, и единственным здоровым глазом он вглядывался во тьму, пытаясь различать силуэты. - Отец Нот обещал спасение. Возложи же на Господа заботы твои... Возложи, возложи, возложи! Блестящий осколок стекла взмывает вверх, и женщина рычит, вожделея крови незнакомца. Но прежде, чем она успевает нанести удар, ржавая заточка вонзается ей в череп. - Ты, ты, сукино отродье! - Эдди пинает умерщвленное им тело по ребрам, отталкивая его в сторону, но затем склоняясь к женскому трупу поближе. Он то трепетно хватается за ее еще теплые пальцы, то продолжает орудовать своим лезвием, рассекая ткань одежд и податливую плоть. И непрерывно ругается себе под нос. Господи, как же долго он не прикасался к женскому телу. А из тьмы все бредут заблудшие души с бесчеловечными, холодными очами, нашептывающие ложное Евангелие себе под нос. Бредут с факелами и ножами, со страхом и яростью. Глускин замечает их только тогда, когда кровожадные морды нависают над ним совсем близко. Он пятится ползком, пачкая почву окровавленными ладонями. С его уст слетает мольба о пощаде, но никто ее не слышит. Все уже давно забыли, что это за гнусное словцо — жалость. Яркая вспышка внезапно озаряет всю округу: белый свет пеленой накрывает глаза, уши режет тонким, громким звуком. Эдди уже не один на земле, остальные валятся с ног рядом с ним, судорожно поджимая к груди колени и закрывая голову руками. Кто-то молится, кто-то просто истошно вопит. Это похоже на кару, на первый знак неминуемого Апокалипсиса... Но вот ночной мрак опять застывает в Храмовых вратах, и ничего, кроме его воющих жителей не остается в напоминание о произошедшем. Когда люди приходят в себя, Глускин уже скрывается из виду. Неестественно высокая, сутулая и тощая женщина, не с косой, но со странного вида киркой небывалых размеров возникает на деревенской площади. Она похожа на саму Смерть. Да и трупное зловоние, следующее за ней по пятам, как нельзя кстати дополняет этот образ. Рядом с ней фанатичные поселенцы похожи на ничтожных кроликов. - Господь желает видеть чужеземца, - властным голосом изрекает черная женщина, обводя прихожан пронзающим взглядом. - Исполните же его волю.