Epiphany

Спустя долгое время, Глускин обрел свою настоящую жену. Она не пойдет вместе с ним под венец, ибо венец - символ ложного Бога. Она не облачится в свадебный наряд, ибо он символизирует мнимую невинность. Она никогда не родит ему ребенка, ибо ей не были даны плодородные чресла, но было даровано провидение, истинная вера, недоступная Ноту и его последователям. Эдди был влюблен в нее без остатка, и эта любовь вела его в объятья Вэл и объятья Господа. На окраине Храмовых Врат настоящая глушь. Сюда боятся залетать птицы, и только насекомые, мелкие, неприглядные тварюги кишели тут и там, роились в гнойных скотских тушах и крови. И Глускин сейчас, как таракан, полз в обитель, которую сторонился каждый поселенец. Неважно, насколько ты в здравом уме, но малейшая щепотка страха заставляет никогда и ни за что не заходить на территорию, хозяйкой которой являлась Марта. Марта. Возлюбленная Нота, та единственная, которую он не смел осквернить своим семенем, но осквернил ложными проповедями, превратил в свою услужливую марионетку. Эдди надеялся, что в эту ночь ее здесь не окажется, что она опять будет блуждать меж домов и заглянет в темную полночь в окно его жилища, обнаружив слишком поздно, что его там и след простыл... Но нет. Она учуяла его приход, она стояла у него на пути, неизменно долговязая и черная, неизменно вооруженная карающей киркой, тускло горящей янтарным огнем. - Никто не укроется от твоих глаз, Господь. И никому не избежать твоей кары. - Уйди с моей дороги. - Позволь мне быть Возмездием. Позволь мне забрать на себя этот грех и спасти чужие души. Позволь мне расправиться с Искариотом прежде, чем он предаст Христа. Марта устремляется вперед, издавая яростный боевой клич. Смертоносное орудие взмывает у нее над головой, но с разбегу она не успевает нанести удар. В отличии от Глускина. Женщина истошно вопит от боли и падает, роняя кирку рядом с собой. - Где же твой Господь, Марта? - Эдди неспешно шагает к длинной, распластавшейся по короткой траве фигуре. Смерть ничего не отвечает ему, лишь непрерывно молится. У Смерти, оказывается, тоже течет по венам густая красная жидкость, пахнущая металлом, а плоский живот набит кишками, свисающими сейчас в месте, где мясо рассекло острое лезвие серпа. - Где же твой папа Нот? - Жених перешагивает через костлявые женские ноги, подбирая окровавленное металлическое орудие Марты. - И уберегла ли тебя их любовь от казни рукой неверного? Марта замолкает. Глаза ее по-прежнему пронизывающие, стеклянные. По-прежнему полны ненависти. - Прости, дорогая. Грудную клетку Марты насквозь пробивает рукоятка злосчастной кирки. Ее вопль быстро сменяется хрипом. - Любовь Господа не для каждого из нас. Глускин взбирается по каменистому склону, скатывается, царапает лицо, ладони и колени, но продолжает карабкаться вновь. В безлюдье, на природном лоне, нет криков боли и ужаса, нет крови и зловонного гниения, нет смерти. Под куполом неба, где ветер играет с листвой, царит безмятежность и жизнь. Здесь обитает Бог. Уставший, изнеможенный Бог, потерявший веру в людей, отчаявшийся и жалкий, готовящий Апокалипсис, конец времен человеческому муравейнику. Самонадеянный, слабый, никак не способный наконец учинить решительную расправу над порочным родом. Это Бог Салливана Нота, возмездия которого он пытается избежать долгие годы. Это Бог Вэл, которого она молит о Судном дне, ибо Вэл видит, видела страдания своих подопечных, видела, как издевается над ними Нот, знает, что люди давно нуждаются в Конце. Нуждаются в избавлении от страданий. Она встречает Глускина на входе в шахту, без одежды, измазанная в пещерной грязи, с терновым венцом на голове и удерживая яркий факел. Свободными пальцами Вэл берет мужчину за руку и тянет за собой, в свои беспросветные, праведные чертоги. Ее прихожане, тоже нагие и перепачканные, выпрыгивают ей навстречу, будто лягушки, эхом по тоннелям разносят ее проповеди, скачут и опять исчезают во тьме. Вэл снимает с Эдди ботинки и заводит в место, где вода размывает стены и почву. Она срывает с него одежду, набирает в руки побольше грязи и размазывает ее по его кровоточащим ранам и всему телу. - Богу не нужна одежда: он способен разглядеть даже самый крошечный грех, затаившийся в наших сердцах. Неужели тогда он не может увидеть того, что спрятано в штанах или под юбками? Богу не нужна сутана или ряса, бесценные шелка и бархат, золото и драгоценные каменья. Он жаждет видеть нас такими, какими мы были сотворены, с обнаженными телами и душами. Вот-вот начнет светать, кровавый багрянец окрашивает горизонт. Они идут, держась за руки, рассеивая огнями тьму. Изредка раздаются воодушевленные вскрики паствы, еле слышное молитвенное роптание. Но чем ближе, тем тише. Ночной сторож Храмовых врат уснул вечным сном, с киркой в груди. Их приход замечают не сразу. - Еретики! Еретики явились! Еретики жгут рай! - Рай не может гореть, - с презрением в голосе оглашает Вэл, и ее последователи бросаются на оккультистов, раскраивая им глотки и предавая огню их дома. У Вэл сжимается сердце, когда она слышит жалобные вопли сжигаемых заживо, но она знает, что иного выхода нет. - Мы разгневали Господа, - говорит Глускин. - Не может быть иначе. Вэл наклоняет его голову ближе к себе, так, что ее губы почти касаются его уха, и еле слышно шепчет: - Кто-то должен был. Его любовь слишком велика, чтобы сжечь этот мир. Моя любовь слишком велика... Но лишь гнев побудил меня к действию. Гнев за смерть моих детей. Гнев, порожденный во мне Салливаном Нотом. Господь должен положить Конец всему. - Позволь мне покончить с преподобным, дорогая. - Да, любовь моя. Да будет так. Босыми ступнями, совсем как некогда еще живая Марта, Эдди входит в храм. Этот храм — по-прежнему святотатство. Лишенный одежд и грязный, как бродячий пес, он, Эдди Глускин, самое светлое и чистое, что есть в этом месте. Отец Нот восседает на том же месте, где впервые он узрел его наяву. Лжеправедник. Насильник. Убийца детей. За массивными складками одеяний и собственного сала, Салливан не мог укрыть от глаз Глускина главного — черную, как смоль душу. Он сидел с видом гордым и суровым, будто не испытывал страха, будто бы смиренно ожидал своей участи, будто ведал, что после смерти его все равно ждет Рай. Но на деле он знал, что бежать ему попросту больше некуда, а адский котел под многими слоями земли уже вожделенно кипел, булькал, ожидая плоти преподобного. - В первый день, когда ты предстал предо мной, я открыл тебе глаза, - монотонно начал Нот, словно пытаясь оттянуть неминуемое. - Ты явился потерянный, больной, обезумевший, убил в припадке мою прихожанку. Я простил тебя. Я принял тебя. Я полюбил тебя, как люблю всех божьих детей. Я дал тебе шанс на искупление и взялся наставлять на свой страх и риск. И вот она, твоя благодарность в ответ на мою любовь? Глускин молчал. Достаточно долго, чтобы Салливан усмехнулся, ибо думал он, что тому вовсе нечего сказать. - Я благодарен, что ты открыл мне глаза, преподобный Нот. Но то был не день нашей встречи. Я видел, как ты вырезал из чрева бедной девушки нерожденное дитя. Я слышал ее крик, когда пламя объяло ее тельце. Я знаю, что именно ты осквернил ее своим семенем. Я благодарю, что ты открыл глаза мне, и Вэл, дочери Господа. Без твоей жестокости не было бы прозрения. Бог придет в эти сожженные земли и, глядя на них, обратит весь мир в полыхающее зарево. - Убить всех людей? - Салливан опять сдержанно хохочет себе под нос. - Так значит, это и есть ваше праведное дело? - Нет, - Глускин бросает факел в алтарь, и сотня свечей с грохотом валится на пол, быстро разжигая деревянные доски. - Это священный огонь, Нот. Огонь, дарующий спасение. И если огонь целиком очистит грешную плоть от зла, то я встречусь с тобой в Раю.