Epiphany

Эдди Глускин - образцовый церковный прихожанин. Кто бы мог подумать. Он примерно, вместе с остальными членами зловещего культа Завета Нового Иезекииля, посещает песнопения, исповедуется, учит (лживое) Евангелие от Салливана Нота. Его смокинг, безнадежно изорванный и выпачканный, сожжен. Теперь он вовсе и не Жених. Теперь у него фермерская жилетка и просторные клетчатые штаны, перештопанные на несколько раз. И дурацкая соломенная шляпа, закрывающее не глаза от палящих солнечных лучей, которых в Храмовых вратах никогда и не бывает, но его изувеченное лицо от других людей. Поселенцы постепенно привыкают к Глускину. Эд знает, что на самом деле все они здесь друг другу как чужие, и все точат друг на друга ножи, и все с недоверием косятся и ждут, когда придет Марта, чтобы вонзить свою кирку в тело соседа. - Вера, - робко, почти как застенчивый мальчишка изрекает Эдди. Он слышит, как за решетчатым оконцем исповедальни Нот грузно выдыхает, словно буйвол. Можно даже различить, как на сальном лбу преподобного выступает еще одна глубокая морщина. У Веры пшеничные, мягкие волосы, аккуратные плечи, изящная талия. Вере всего пятнадцать, но грудь и бедра уже округлились, а недавно она начала кровоточить. Она широко распахивает голубые глаза, когда видит, что Глускин наблюдает за ней из-под соломенной шляпы и скрывается из его виду, украдкой улыбаясь. Мужчины смотрят на нее. И Эд знает, что ей нравится, что на нее смотрят. Женщины - хрупкие, обольстительные змеи. Омерзительные шлюхи. Глускин познал это на собственной шкуре. - Порочное влечение. - Нет, отец Нот, уверяю, мои намерения самые честные. Вера достойная девушка. Что если сам Господь послал мне... - Нет! - гневно рычит Салливан, так разъяренно, что исповедальня сотрясается от его негодования. - Порочное, порочное влечение! Грех, страшный грех, похоть. Убирайся из церкви, грешник, и молись. Молись о спасении. Дни тянутся за днями, каждый новый похож на предыдущий. Ночи все беспокойные, никто не смеет высовываться из дома. Ибо во тьме творятся самые черные дела, и Марта, как бдительный, кровожадный страж блуждает по улицам, разыскивая неверных. Но одна ночь заставляет всех поселенцев покинуть свои очаги и пуститься на зов Нота. Преподобный взывает к народу, крутясь возле столба. В его мощных пальцах, как в тисках, сжато тонкое девичье запястье. Он мотает несчастную девушку в стороны, будто куклу, а она заливается слезами и испуганно держится за живот. - Узрите же порочное создание, в чьем чреве разрастается дитя Сатаны, Антихрист! - Салливан размахивает факелом; паства ропщет и завывает, паства тянет загребущие когти к несчастной девушке. Эдди в оцепенении застывает на месте, узнавая в юной мученице Веру. У него пересыхает в горле. Странное, нечеловеческое чувство разрастается где-то под ребрами. - Мистер Глускин! - старушечья рука тяжело опускается на его предплечье, заставляя опустить глаза. Заплаканное, изрезанное морщинами женское лицо предстает перед его взором. Она вся дрожит, как осиновый лист на ветру. - Мистер Глускин, вы ведь праведный человек, не одурманенный речами нашего преподобного. Выслушайте же, помогите мне. Отец Нот сам ведь... Она же... Его ребенка носит под сердцем. Паскудный осеменитель, жирный мешок...Лжепророк! Вэл - вот истинный прорицатель, праведный апостол, за которым нужно следовать! Леденящая кровь фигура Марты со взваленной на плечо киркой вновь возникает из ниоткуда, грозно возвышаясь над Эдди и бедной старухой. Костлявая прожигает Глускина взглядом, оскаливает враждебно желтые зубы и резко хватает убитую горем мать за волосы, утаскивая ее за собой. - Мистер Глускин! - Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим. Близится воздаяние, и я ищу благословения святых... - Во имя любви Господа! - глас Нота разносится по округе, словно гром, привлекая внимание. - Бог дал возможность мне видеть его собственными глазами, и я благодарю его, ибо смог узреть демона, что носит в себе адская блудница. Очистим же ее чрево от Зла, а затем — и все ее бренное тело от страданий. - Вера! Глускин успевает лишь вскрикнуть, прежде чем ритуальный кинжал вонзается в девичью плоть, порождая оглушающий женский вопль. Нот разделывает плоть живой девушки, словно труп какой-то скотины, просовывая огромные пальцы прямо ей под кожу. Он вырывает зародыша из живота Веры и бросает его на землю: крохотное, пульсирующее розовое тельце, захлебывающееся кровью и влажно блестящее в свете факела. Девушка вопит, а Салливан, словно и не замечая ее адских мук, привязывает холодеющее тело к столбу. К обнаженным маленьким ступням, утопающих в хворосте, он бросает огонь. Пламя стремительно пожирает льняную ткань юбки. Отец Нот возносит руки к небу и читает молитву. Ему вторят десятки голосов. Эдди не слышит святых речей. До его ушей доносится лишь пронзительный девичий крик. С той ночи его сон еще более мятежный прежнего. Глускин пробуждается от каждого малейшего шороха, скрипа досок, дуновений сквозняка. Марта наблюдает за ним: он чувствует ее тяжелый взгляд, когда она замирает за ставнями окон и прожигает его своими ледяными глазами. Она прислушивается к его бессознательному шепоту, когда кошмары накрывают мужчину с головой. Эдди просыпается в хладном поту, его лихорадит не то от видений, не то от простуды. Марта надеется, что прожорливая хворь овладеет им. И тогда можно будет без колебаний отправить его в яму с прокаженными, влачащими жалкое существование последователями Нового Завета. Ему не снится лечебница Маунт-Мэссив. Психиатрическая больница — не корень зла. - Ну, иди же сюда, сосунок, - фантомный запах перегара и дешевых сигар удушливо застывает в носу. Зовет отец. Или дядя. Их братские голоса столь похожи. (Как и их грязные, толстые члены, напоминающие пальцы папы Нота). Еще перед тем, как открыть глаза, Эдди чувствует горячее дыхание на своем лице. Он ощущает чужие бедра, впритык прильнувшие к его собственным, и жжение внизу живота. - Разве это не ты, моя жена? - Твоя жена? - худощавое, светлое лицо, почти упирающееся в лицо Глускина искажает недоумевающая гримаса. Чужой голос звучит необыкновенно томно и чувственно, почти как кошачье мурлыканье. А затем Эд видит, как незнакомые губы в темноте кривятся в самодовольной ухмылке. - О да, моя любовь. Я твоя жена. Чужак жадно, бесцеремонно впивается в рот Эдди, будто намереваясь выгрызть ему язык. Жених судорожно стискивает в жилистых руках ее тело, сдавливает возбужденно мягкую плоть огрубевшими пальцами. Он почти готов переломать невесте кости — настолько сильное вожделение овладевает им — но та, тонкотелая и гибкая, извивается над ним так ловко, что сдавить, удержать ее не удается. - Сколько в тебе похоти и сладострастия. Ничего святого. Мне это нравится, - незнакомка властно берет мужское лицо в свои ладони и облизывает его жуткие шрамы. - Почему? Почему ты заставила ждать тебя так долго? - с нарастающей свирепостью вопрошает Глускин. Звериный блеск пробивается в его голубых глаза. - А что же ты? - парирует чужак, кладя ладони на широкую шею Жениха и медленно, но все крепче стискивая ее пальцами. - Не ты ли целовал жирную волосатую задницу Салливана Нота? Не ты ли воспевал его призренного, жалкого Бога? Я знаю правду. Ты — грязная церковная шлюха. Но если даже Иисус простил и возлюбил Иуду, как могу я отречься от тебя? Она нежно проводит большим пальцем по влажной губе Глускина на прощание. Затем слезает с него, пряча обнаженные худые бедра под рясой и, перебирая в кулаке перевернутый крест, шагает к двери. - Я не буду просить тебя прийти ко мне. Я знаю, ты и так придешь.