Золотой дом

Пробило двенадцать часов. Шел такой дождь, что даже у самых заядлых любителей прогулок отпало всякое желание выйти; все сидели по домам; улицы и бульвары были безлюдны, магазины и лавочки закрыты. В такую ненастную и тоскливую ночь в ресторане «Золотой дом» за столом сидели изящно и со вкусом одетые два молодых человека. Их вид и манера держаться говорили о благородном происхождении обоих, но они явно не состояли в родстве. Один из них — Раймон — был хорошо сложенный блондин с голубыми глазами, другой — Максим — брюнет, стройный и ловкий, как Бурбонский креол. В зале кроме них никого не было, но стол, за которым они сидели, сервирован был на троих: очевидно, они ждали кого-то еще. Все блюда стояли нетронутыми; старый медок был не откупорен, а шампанское еще не подавали даже к столу, и оно ждало своей очереди в ведерочке со льдом. Время от времени Раймон вставал с места, подходил к окну и выглядывал на улицу, но ничего там не слышал и не видел, кроме мерного постукивания дождя об окна и потоков на мостовой. — Никого нет! — проворчал он наконец. Только и народу, что наши кучера: мой преспокойно спит, а твой читает вечернюю газету… Нет, Антония уж, видно, не приедет! Он опять вернулся к столу, закурил сигару, но ему не сиделось на месте. Он снова вставал, шел к окну, смотрел на улицу и, увидев прежнюю картину, возвращался назад, приговаривая упавшим тоном: «Антония не приедет сегодня». Максиму наконец это наскучило. — Да ты помешался что-ли, мой милый? — Я помешался? С чего ты взял? — Посуди сам: ты молод, красив, у тебя пятьдесят тысяч л годового дохода — и ты боишься, что Антония не приедет. Ну разве это не безумие? — Нисколько. Ведь могла же она разлюбить меня? — О, святая наивность! — покачивая головой, произнес Максим. — Запомни, что ни одна женщина не разлюбит богатого человека. — В самом деле? — сказал Раймон, и горькая улыбка появилась У него на губах. — Да, конечно… Я вот только одного не понимаю, — продолжал Максим, — зачем нужно было приглашать нас в этот ресторан — меня, твоего друга, и любимую женщину. Как будто мы студенты которые, получив стипендию, решили покутить. Раймон молчал, и горькая улыбка не сходила с его губ. — Ведь в предместье Святого Гонория у тебя есть маленький прелестный дворец, — вел дальше Максим, — он отлично обставлен, увешан и устлан восточными коврами… и при всем этом тащиться ужинать сюда…— извини, право, не понимаю тебя. Конечно, и эта гостиница хороша, но не для нас, людей с деньгами. — Я совершенно согласен с тобой… но дело в том, что сегодня утром я продал этот дворец… — Что за чепуху ты несешь? — Ничуть не чепуху. Дворец я продал и, сказать по правде, очень выгодно. — Ну, уж если так — то почему бы нам было не собраться у Антонии? У нее ведь в лесу есть чудесный домик… — Это правда, но… На улице послышался стук колес приближающейся коляски. Раймон вскочил со своего места, подбежал к окну и увидел, как у подъезда остановился экипаж и из него вышла женщина. — А вот и она! — с облегчением произнес юноша, и на его лице отразилась радость. Минуту спустя дверь открылась и в комнату впорхнула молодая женщина. На вид ей было года двадцать три, и она отличалась необыкновенной красотой. Смуглая, как андалузка, стройная и грациозная, как индианка, Антония была из тех женщин, в которых влюбляются с первого взгляда и сразу же становятся их рабами. — Ах, Антония! — бросился ей навстречу Раймон.— Я уже думал, что вы не приедете. — Но, мой повелитель! Вы прекрасно знаете, что я никогда не заставляю ждать себя напрасно, — сказала она с кокетливой улыбкой. И, обвив его шею руками, она крепко поцеловала его в лоб. — Ну, идем же к столу! Здравствуйте, Максим… Садитесь возле меня. Я ужасно хочу есть! Раймон рассмеялся, но какая-то невеселая мысль омрачала его радость. — Уж этот мне Раймон! — говорила Антония, перебирая своими розовыми пальчиками раков. — Право, он на всю жизнь останется оригинальнейшим из смертных. — И вы так думаете? То же самое я только что сказал ему, — откликнулся Максим.— Мы с вами сходимся во взглядах. — Друзья мои, — вступил в их разговор Раймон, — я неспроста пригласил вас сюда. И не считайте, что это обыкновенный ужин. Если хотите знать, я преследую философскую цель. — Ах, Раймон, замолчи пожалуйста! При одном только слове «философия» у меня идет по коже мороз. — Почему, моя дорогая? — Да потому, милый, что у меня был друг, который был беднее церковной мыши, и при этом он постоянно говорил «я философ''. — Ну, успокойся, я пощажу тебя и больше им разу иг п ром змее у это слово. Только… — Только, — сказал Максим, — ты разъяснишь нам, почему пригласил нас ужинать сюда? — Да, конечно. У меня нет секретов от друга и любимой женщины. Но прежде мне хотелось бы задать вам по вопросу. Максим, я начну с тебя. Скажи, что такое дружба? — По-моему, это когда у двоих общие кошелек, шлага и перо, когда они любят двух женщин и не отбивают их друг у друга. — Мне очень нравится твое определение. Ну, а ты, Антони», скажи, что такое любовь. — Ох, какой трудный вопрос! — пришла в замешательство Антония. — И все же ответь, — настаивал Раймон. — Любовь? Я думаю, что это то, что заставляет мужчину и женщину стремиться друг к другу, слиться в поцелуе, то, из-за чего они не могут быть счастливы друг без друга, если они не мыслят себе жизни в разлуке, и у них как бы одна душа на двоих, одни мысли и чувства. Раймон просиял: он протянул руки — одну Антонии, другую — Максиму. — Простите, что я усомнился в вас: в тебе, Максим, товарищ по школе и друг, и в тебе, моя славная Антония, в тебе, с которой я был так счастлив три года. — Я люблю тебя, Раймон! — сказала Антония. — А я — твой брат, — присоединился Максим. — Ну так выслушайте же меня, мои друзья, — начал Раймон. — Дело в том, что я не знаю ни своего имени, ни происхождения. Меня зовут Раймон — и это все. — Да что мне за дело до этого! — сказала Антония. — У меня нет предрассудков! — Я рад этому, — продолжал Раймон, — но уж позволь досказать. Мне неизвестно, где я рожден, и в моих детских воспоминаниях остался какой-то старый замок, где меня воспитывала женщина — еще молодая и красивая, которую я звал своей матерью… но имени ее я не знаю. Однажды меня грубо, насильно отняли у нее и поместили в пансион на улице Клиши, где я и познакомился с тобой, Максим. — И с тех пор ты не видел своей матери? — Нет. Кто-то платил за пансион, и мои учителя были очень любезны со мной. Меня воспитывали, как королевского сына: я изучал и фехтование, и верховую езду, живопись, музыку. В двадцать лет я стал адвокатом. Тогда-то директор пансиона, в котором я воспитывался, бывший посредником между мной и моим таинственным покровителем, сказал: «Раймон, ваше будущее зависит от вас самого. Быть может, вы никогда не узнаете, кто были ваши родители, — но вы умны, образованны, и у вас будет на жизнь пятьдесят тысяч ливров в год. Ну, с Богом, мой друг, — прибавил он, — будьте же мужчиной». Как я ни упрашивал его, мой наставник так и не сказал, кто заботился обо мне. Теперь этот человек умер, и я уже никогда ничего не узнаю, — вздохнул Раймон. Максим и Антония молча переглянулись. — Антония, — продолжал Раймон, — ты помнишь Трима, мою любимую лошадь? — Как же не помнить такой лошади! Помню, — сказала Антония.— М. Б. заплатил тебе за нее пятнадцать тысяч франков… и мне все-таки было жаль ее, хотя она и немного кашляла. — Да она и не кашляла! — Так зачем же ты продал ее? — Мне нужны были пятнадцать тысяч франков, чтобы купить тебе домик в предместье Святого Якова, который ты просила. Мне не хватало этих денег. А сегодня утром я продал свой дворец, — продолжал Раймон, — чтобы расплатиться с долгами. Вот уже два года, как таинственный источник иссяк. Мой покровитель, должно быть, умер, и теперь я должен сам о себе заботиться. Говоря это, он пристально смотрел на Антонию. Та, упорно глядя в тарелку, мяла пальчиками кусочек хлеба. — Значит, ты разорен? — спросил Максим. — У меня еще осталось на год около тысячи экю. — А потом? — Потом? Я молод, образован, говорю на нескольких языках — буду работать и проживу. Антония молчала. — Эх, Раймон, — сказал несколько сухо Максим, — на твоем месте я отправился бы искать счастья в Америку. Раймон вздрогнул: он почувствовал холодок в сердце. — Я тебе это советую, мой друг, потому что ты поправишь свои дела без огласки, а это многое значит. Ты был богат — а теперь беден… Но ты будешь трудиться, опять разбогатеешь и займешь в обществе прежнее положение. — Неужели на время бедности я должен лишиться всех и всего? — с горечью спросил Раймон. — Совсем нет, но, надеюсь, ты понимаешь, что все осложнится. Предположим, ты останешься в Париже, будешь жить где-нибудь на чердаке — чуть ли не под облаками, ходить пешком, пачкаясь в грязи. Ты не сможешь появляться в нашем клубе, в нашем обществе… Конечно, мы останемся твоими друзьями, но нам нельзя будет встречаться с тобой, как прежде. Максим говорил все это так равнодушно, как будто речь шла о совершенно постороннем для него. Раймон вздохнул и обратился к Антонии: — Максим прав, — сказал он ей. — Действительно, разбогатеть легче и быстрее всего можно в Америке. Ведь ты поедешь со мной туда, моя славная? Если ты будешь рядом, мои силы удвоятся, мой ум будет светлее, и я быстро верну прежнее богатство и положение. Раймон протянул к ней руки, казалось, ожидая, что она бросится к нему в объятия и скажет: «Едем». Но Антония даже не шевельнулась. — Ты больше не любишь меня? — спросил он дрожащим голосом. — Ты знаешь, что это неправда, — сказала она, подняв на него глаза. Но это безумие ехать за океан, да еще вместе со мной! — Почему же? — Да что я буду делать в Америке? Ведь мне уже двадцать три года, я не девочка — пойми ты это, мой милый. Я привыкла жить в роскоши и бездельи — а эти привычки не годятся для той жизни, которую ты мне предлагаешь. Я только измучу и тебя, и себя. Неужели ты этого хочешь? При этом Антония преспокойно чертила ножом какие-то фигуры на скатерти и не обращала внимания на то, что творится с Раймоном. Раймону стало так больно, его настолько поразило предательство этих людей, еще час назад уверявших в своей дружбе и любви, что он схватился руками за голову и простонал: — И ведь это те, кого я любил, любил так сильно!