King Size "Diablo"!

А я все летала Но я так и знала Что мечты лишь мало Для любви ла-ла-ла А я все летала Но я так и знала Что мечты лишь мало Мало ла-ла Ла-ла лай-ла ла-ла Блестящие: А я все летала It's Kiev, baby, always on the paθοσ, ΛΤ metro station, and Evreika is nepodalioky, She says: you snort it like a champ, two dorogas and βαδιζετε to the sharaga LotteStyles — Будьте любимы. Выбирайте любовь. Дарите любовь. Любите каждого, всегда. Относитесь к людям с добротой. Ваша задача заключается в том, чтобы заниматься тем, что делает вас самими счастливыми в мире. Кем бы вы ни были, кем бы вы ни хотели быть — я поддерживаю вас. Я люблю каждого из вас. Гарри Стайлс в рамках мирового турне «Harry Styles: Live On Tour»

Номер СОРОК ОДИН. Объект съемки (декорация): Гостиная. По полу разбросаны вещи: одежда, бутылки, грязные тарелки, разбитые и целые бокалы. План: Крупный. Содержание: Главные Герои лежат на диване. Массовка без единого движения лежит на полу среди вещей. Звук: СОТТ на повторе. Номер СОРОК ДВА. Объект съемки (декорация): Гостиная. По полу разбросаны вещи: одежда, бутылки, грязные тарелки, разбитые и целые бокалы. План: Первый крупный. Содержание: Герой-1 тихо подпевает песне, в его руке дымится сигарета. Звук: СОТТ на повторе, голос. Номер СОРОК ТРИ. Объект съемки (декорация): Гостиная. По полу разбросаны вещи: одежда, бутылки, грязные тарелки, разбитые и целые бокалы. План: Общий. Содержание: Герой-2 приподнимается на локтях и оглядывается, говорит: Они все сдохли из-за тебя. Звук: СОТТ на повторе, голоса.

***

Гарри совершенно не понимал, что стряслось, что такое произошло, что все его музыканты с ума посходили, подхватили где-то вирус глубокой депрессии и теперь ни на что не реагируют и пишут грустные, невыносимые стихи и мелодии. С последним проблем не возникало, Гарри это точно было на руку, так альбом писался быстрее, да и получался более глубоким и качественным, с этими страданиями, а страдания все как на один были о любви, что приходилось порой менять некоторые части текстов и делать их менее сентиментальными и романтичными, Гарри в конце-то концов рокер или балладист? В студии уже скопилось порядка тридцати недоработанных песен, записывай — не хочу, работы было выше крыши, и Гарри все пытался собрать музыкантов вместе, чтобы наконец поработать и создать альбом, но те бродили сонными мухами и не реагировали ни на какие раздражители. Некоторые же наоборот, их было единицы, так разили раздражением и отрицательной энергетикой, что Гарри их не подпускал к себе близко, боясь «заразиться» и потерять настрой. Жак совсем слетел с катушек и каждый вечер уезжал в город, возвращался под утро ужасно пьяный, с недавних пор к нему присоединился и Дэвид, готовый разнести весь дом. Дом ему не принадлежал, поэтому приходилось разносить что-то другое в другом месте. Нет, все стало совсем не так. Все стало отвратительно. Атмосфера в доме ухудшилась в миллиарды, в триллиарды световых миллиардов раз! Гарри не выносил подавленное настроение, особенно когда оно охватывает всех. Он чувствовал, как сам угасает, как в нем пропадает желание творить, жить! А этого допустить он не мог, поэтому, подумав еще пару одиноких ночей (обычно он проводил их с одним из музыкантов тем или иным образом), Гарри позвонил Ловису, ни на что не надеясь, но мечтая о лучшем. Спустя несколько часов разговора Ловис согласился приехать через пару дней.

***

Гарри согнал всех своих музыкантов в студию, и Луи наконец-то остался один. Мальчик лежал на шезлонге, принимая солнечные ванны и потягивая ядрено-желтого цвета коктейль, в его наушниках играл Бранденбургский концерт №6 Баха, побуждая воспоминания о Майкле, о дурацком Майкле, который до сих пор не отвечал на звонки и все время отправлял оставить голосовое сообщение, а уж их-то Луи оставить не поскупился. Вода в бассейне играла бликами на солнце, отменно попадая в такт, точно танцуя, Луи наблюдал за ней через солнцезащитные очки и улыбался, вдруг подумав, что быть сыном знаменитости не так уж и плохо, когда еще он смог бы вот так наслаждаться летом и всеми прелестями жизни в роскоши. Определенно точно ему стоит вытягивать из Гарри больше, использовать его настолько, насколько это возможно. Луи потянул коктейль через трубочку и нахмурился: вода стала приближаться со скоростью, которой он не мог противостоять. Его тело вместе с шезлонгом, очками, коктейлем, плеером и Бахом летело под рябь бассейна. Луи бы матерился, если бы не глотнул воды, если бы не пытался выбраться, выпутаться из наушников и прийти в себя, наконец, вдыхая воздух. Через мутные стекла очков мальчик увидел Майкла, свернувшегося пополам от смеха, а через одно ухо, из которого уже не торчал наушник, услышал его дикий-дикий, невероятно противный смех. — Зачем ты это сделал?! — выкрикнул Луи, вылезая из бассейна и предпринимая ленивые попытки скинуть и друга. — Меня могло ударить током! — Ты бы видел себя! — не унимался Майк, отскакивая подальше от бортика. — Завали, — Луи остервенело вытирался, скинув очки и плеер, которому, кажется, все было нипочем, оглянулся на бассейн, где теперь виднелись остатки катастрофы, не такой, конечно, когда музыканты Гарри слетают с катушек, но все же. За это Гарри мог бы и наорать — Луи покачал головой и поплелся в комнату, игнорируя Майка, не показывая, как он ему рад. — Эй! — парень подбежал к Луи и одернул за руку, — Я вообще-то потрудился, чтобы попасть к тебе! — И первым же делом скинул в воду! А я, между прочим, загорал! — Тебе не идет быть черным, — фыркнул Майкл. — Ну давай, обними меня, — он улыбнулся и раскрыл руки, на что Луи поджал губы, но больше четверти минуты не смог противостоять и ответил на объятия, прижимаясь крепко-крепко. — Наконец-то, где ты пропадал? — Долгая история. — Я так рад, что ты приехал, что даже готов открыть свою самую дорогую бутылку вина, — сказал Луи. — И вот тогда ты сможешь рассказать свою длинную историю. Ой, только не удивляйся, что у меня в комнате такой бардак! — Я уже привык, — ответил с улыбкой Майкл, следуя за Луи, который вел его в свои покои. Но когда дверь открылась — он не поверил своим глазам. Это было слишком даже для Луи. Огромный письменный стол был забит дорогущим алкоголем — виски, вина, ром, водка на любой вкус и цвет. Здесь была и черничная «Финляндия», и «Абсолют», и «Серый гусь». Коробки с конфетами валялись у стен, на полочках книжного шкафа вперемешку с партитурами и книгами в роскошных обложках, словно из библиотеки какого-то французского короля, Louis Quatorze — не меньше. Да, Louis Premiére. А также какие-то странные сувениры, хрустальные вазы, полные засохших и живых цветов. — Ого! Луи, скажи, ты как-то смог убедить местных жителей, что ты какой-то злой божок, которому нужны подношения? Чем ты пригрозил этим бедным аборигенам, что они возложили свой годовой заработок на твой алтарь? — Ой, что ты такое говоришь, Майки! Местные не такие глупые, как ты думаешь, на этом острове есть гораздо более уязвимая интеллектуально и физически каста людей. Это музыканты Гарри! — воскликнул Луи в негодовании. — Они такие неинтересные, что я даже не запоминаю их имен. Их разводить — все равно что обманывать котят или грудных младенцев. Чувствую-себя-таким-противным, такой сучкой! — быстро пролепетал Луи, почти не разделяя слова. — Ты и есть маленькая сучка! Хорошо, что твое внутреннее состояние и самочувствие совпадают. И чем же ты их так приструнил? — спросил Майкл. — А разве у нас, у маленьких сучек, есть много способов, чтоб приструнить ораву глупых безнадег? — Луи притворно хлопнул ресничками, посмотрел невинно, как ангел, на друга и провел большим и указательным пальцами у рта. Но разговор этот был прерван внезапными жалобными звуками, которые словно по сердцу резанули Луи и Майка. Стоны, издыхания, жалобные мольбы о помощи, именно так звучало пианино. Какой жестокий изверг так измывался над инструментом, зачем кому-то так играть на нервах мальчиков? Не сговариваясь, они решили выйти и узнать, кто этот палач, хотя оба догадывались, что это был Гарри. Любопытство взяло свое, кривясь и пытаясь не выдать себя, они прошли в гостиную, где и правда за роялем сидел Гарри, а рядом с ним, тоже страдая, восседал бородатый. Луи и Майк продвигались дальше, как на разведке, стараясь не выдать своего присутствия врагу, но Гарри почувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Он резко развернулся и увидел Луи… и ладно бы только Луи! Но тут — словно из тонкого воздуха — стоял Майк. Гарри отвернулся и упал головой на пианино: «Мне казалось, что хуже быть не может!» Он так театрально вздохнул, так несчастно выглядел, что Луи даже на секундочку стало его жаль. — Мне тоже так казалось, пока ты не начал играть, — ответил мальчик. — И что это за издевательство над инструментом? — Надеюсь вытравить тебя из дома своей игрой, — Гарри взял себя в руки и встал из-за рояля. — Продолжим позже, милый. Эти несносные дети мешают мне сосредоточиться. — На чем? — спросил Луи. — На бесцельной долбежке по клавишам? Кстати, музыка, Господи прости, была похожа на твой последний альбом. Я и не знал, что ты сам ее сочиняешь. Похвально! — Прекрати! Ты тоже не сразу начал играть своих Бахов, — голос Гарри звучал как голос обиженного ребенка, который притащил отцу-художнику свой никчемный рисунок, а тот вдруг начал оценивать его по всем параметрам академизма. — Уважаемый «милый», как назвал Вас Гарри, Вы не пробовали объяснить своему ученику, что начать стоит с гамм, чтоб пальцы привыкли к расположению клавиш, чтоб набить руку? Ну правда же, скверно получается! И да, Гарри, я не вижу ничего плохого в том, что ты учишься, но, Господи, нужно же последовательно. Вот именно, что я не сразу начал играть «своих Бахов», для начала я освоил азы, — Луи выглядел как настоящий учитель. И мудро, по делу говорил Гарри обо всех недочетах. — Я сам захотел начать сразу с музыки! — воскликнул Гарри. — Знаешь, когда учат языки долго и последовательно, то это не дает такой результат, как окунание в среду, как непосредственный переход к использованию. — Угу, понятно. И много ты, позволь узнать, языков выучил? Я мог бы помочь тебе, если хочешь. Раз уж медведей учат кататься на роликах, то, думаю, и ты сможешь прилично играть на пианино. Впрочем, не уверен, медведи мне кажутся более смышлеными. — Да подавись ты своей помощью, мелкая паскуда! — разозлить Гарри — все равно что отобрать конфетку у ребенка, так же просто. Луи только вошел в раж, только размялся перед серьезной вербальной потасовкой, а Гарри, оказывается, уже закипает. — Вот увидишь, освою я этот твой инструмент. И Баха твоего буду играть не хуже, чем ты! И декакофонию буду твою играть! Понял? — Додекафонию, — невозмутимо поправил его Майк. — И ее тоже! Убирайтесь с моих глаз, пока я не утопил вас в море! Противные дети! — Аминь, — добавил Луи, подошел к пианино и нажал аккорд на субконтроктаве, чтоб их уход выглядел более эпично, но тут его взгляд зацепился за до боли знакомого мужчину, который все еще выполнял роль мебели в их компашке. Фотограф. Луи сощурился в подозрении, уставившись на камеру, повернутую на него. — Опять снимаешь? И что на этот раз? — Мы снимаем фильм, и это не твое дело, — Гарри сложил руки на груди и оперся на одну ногу, его бедро теперь оказалось выставлено в бок. — Это не мое дело, только если меня там не будет. Надеюсь, ты помнишь, — сквозь зубы процедил Луи. — Испугал! Больно нужен ты мне в МОЕМ фильме о МОЕМ альбоме. Твоя сраная музыка никому не нужна, как и ты! — Гарри начал ярко жестикулировать и тыкать пальцем, на что Луи скривился, в его голове стучало «мое-мое-мое-мое!!!» — Это МЕНЯ любит весь мир! И это МОЙ новый альбом они ждут! Они ждут увидеть, как я его записывал, как создавал МОЙ альбом! А твои Бахи никому не сдались! Играй ты хоть как… как… — Марта Аргерих, — подсказал Майкл, садясь за пианино. — Марта Аргерих, — на автомате повторил Гарри. — Кто? Не трогай мое пианино! — воскликнул он, когда Майкл начал играть Скарбо Мориса Равеля, но пальцы его не особо слушались, сказывалась не только усталость и глубокая печаль, но и отсутствие больших навыков. — Луи, сыграй нам! — попросил Майкл, двигаясь на банкетке. — Нет! Не трогайте! Не трогайте! — кричал Гарри, грудью падая на инструмент, точно на амбразуру. — Проваливайте к себе! У тебя есть свое! Луи расхохотался, глядя, как Гарри пытается скрыть своим длинющим телом клавиши, но вот длинным он был, к сожалению, не в ширь, а лечь как-то не пришлось. Луи переглянулся с Майклом и кинулся к клавишам, нажимая на все, до каких только дотягивался, а Гарри все кричал. Его лицо краснело, руки отталкивали и сына, и подключившегося к игре Майкла, в глазах на ряду с яростью появилось и детское чувство собственничества, которое так горько нарушалось. Майкл в кураже забрался на крышку рояля, которую даже не потрудились открыть! , и стал кататься по ней, хохоча еще громче. Рук Гарри не хватало, музыканты столпились в проходе и не знали, как им быть, фотограф предусмотрительно отключил камеру, ведь в последний раз, когда он снял семейные разборки, ему крупно досталось. — Не трогайте! Ну, перестаньте же! Это мое, мое! — Твое-бам! -твое! -твое! -бам-бам-бам- не твое! -бам! -бам! А вот и не твое! БАМ-БАМ-БАМ! — Луи юрким зверьком извивался в руках Гарри, который теперь пытался удержать его, и бил по клавишам, руками, ногами, повиснув на отце. — Не твое! Ахаха! Не твое! — Прекрати! Прекрати! Слезь! Луи хохотал все громче и действовал все проворнее, но вдруг хватка вокруг талии ослабла, и голос Гарри затих. Сверху послышался тихий всхлип, и вот Гарри уже прижимает ладони к лицу, пряча свои слезы. Даже Майкл перестал смеяться и слез, почувствовав неловкость. — Эй, ну чего ты? — спросил Луи, трогая отца за плечо. — Ничего! Уходите! Не… трогайте… — Эм… Луи, пошли, — позвал Майкл и вытянул руку. Внутри у Луи все сжалось при виде такого беспомощного Гарри, он было хотел обнять его, но… это же Гарри! Даже в страшном сне он не мог представить, чтобы обниматься с ним, да и жалость тут ни к чему. Нет, Луи не станет проводить аналогию с тем, как он защищал свои ноты и книги. Нет, они совсем-совсем не похожи. И у Гарри не может быть любви к фортепиано. Он выразил губами подобие извиняющейся улыбки и вышел вместе с Майклом. Выходя из зала, где ещё пыхтел злобный, раскрасневшийся Гарри, на залитую солнцем, радостную террасу, где деревянный пол прогрелся и отдавал своё тепло почем зря, где воздух был так чист и свеж, солен и прекрасен, как в утро дня рождения, Луи почувствовал вдруг пресыщение. Все это было прекрасно, солнце было тёплым, искренним, улыбчивым, море вдали казалось таким безмятежным и глубоким, таким чистым и безграничным, но все это своей смертностью, быстротечностью напоминало Луи только о горечи жизни. Он оглянулся в последний раз назад, осмотрел Гарри с ног до головы, Гарри тоже был прекрасным, высоким, статным, с волосами, которым бы позавидовала любая модель, и был он такой милый, как разгневанный ребёнок, но и Гарри приелся, надоел. Луи сделал несколько несмелых шагов в сторону моря, вдохнул глубже, пошёл уверенней, слезы катились по щекам, ноги заплетались. Майк не мог видеть его лица, но что-то — походка, быть может, болезненная ровность спины — подсказывало ему: не все в порядке, все не в порядке. — Луи, — позвал он друга. Реакции от Луи не последовало. — Эй, Луи. — Майк! — мальчик развернулся, посмотрел на Майка пронзительно и горько, болью резали его глаза. — Майк! Неужели мне никогда не будет хорошо? Неужели этот прекрасный мир — прекрасен для других, но не для меня? Неужели никак нельзя научиться радоваться этому всему? Майкл молчал, поджав губы, он точно знал, что чувствует Луи, ведь и сам испытывал радость или счастье так редко, что успевал позабыть, каково это. Майк опустился на песок и наклонил голову вбок, приглашая к себе друга. Луи совсем по-детски всхлипнул и упал рядом с ним, пряча в его груди лицо от солнца. — Мы могли бы поиграть, — через десять минут, в которые они сидели, испепеляемые пронзительными лучами и слушали шум моря, сказал Майкл. Его лицо уже нагрелось и обещало ожог, который проступит через несколько часов, но парень не смел сдвинуться, все поглаживая спину Луи. — Не хочу. Пусть Гарри играет, — буркнул в ответ Луи, зарывая ступни в раскаленный песок, отвлекая себя физической болью. — Хм, тогда, может быть, — в словах Майкла вдруг появилась улыбка, и Луи не смог остановить себя от любопытного взгляда, — займемся тем, чем обычно занят Гарри? — И чем же-е? — Нанюхаемся и потрахаемся. — Ой, мне нравится! — воскликнул Луи, его глаза заблестели от предвкушения. Он вскочил на ноги и потянул друга за собой. — Чур, я снизу! — Все для тебя, детка, — рассмеялся Майкл. Песок под их ногами фонтаном разлетался в стороны, и несколько пар глаз, горящие ревностью, сощуренно следили из-за стекла.

***

Мальчишки не выходили из комнаты уже несколько дней, и Гарри не мог этому не радоваться. Его печаль быстро прошла, стоило этим невыносимым подросткам скрыться с глаз, желание научиться играть на пианино подугасло, но короткие уроки все же периодически проходили. Первое время Гарри затравленно поглядывал на дверь, ожидая, что оттуда выпрыгнут Луи и Майкл и начнут издеваться над ним, даже пальцы тряслись от воспоминаний, но те не появлялись, а клавиши нажимались все увереннее. Все шло довольно неплохо, альбом писался, музыканты слушались, видео монтировалось, но все как-то не знаю. Не было счастья на душе у Гарри, не было трепета, радости, азарта. Звонки Алекса даже с камерой совсем не доставляли удовольствия, так что он быстро с ним прощался и прокручивал ленту контактов, изучая свои ощущения, на кого отзовется сердце ускоренным ритмом, как это случалось обычно. На четвертые сутки заточения Луи и Майкла приехал Ловис. Честно говоря, задница Гарри жутко устала пребывать на Ямайке, и, когда Ловис лежал под ним, мокрый от пота и выстанывающий его имя, певец, наконец, почувствовал то, чего ему так не хватало. Ловис смотрел на него как и тогда, в первые годы существования их группы, как и в их странные сумбурные отношения: с любовью и болью, — и Гарри не мог не упиваться этим, забирая всего Ловиса до остатка. Их завтраки стали тихими, что называется тет-а-тет и пахнет прокуренной и затраханной комнатой. Гарри знал о потере Ловиса, но не спрашивал об этом, он больше говорил о себе, о своем альбоме, но ведь так и нужно делать, когда у человека трагедия, так он отвлекается от нее. И Гарри отвлекал и не давал и минуты передышки. Отвлекал игрой на пианино, пением, сексом, объятиями и смехом. На седьмые сутки Гарри забыл о существовании Луи и, если бы не Алекс, то вряд ли бы и вспомнил. Алекс спрашивал о Луи постоянно в их разговорах, чем дико раздражал, и Гарри порой скидывал звонок, а потом мило улыбался и говорил, что связь прервалась. Альбом писать приходилось в ускоренном темпе — менеджеры подгоняли, и Гарри пришлось снова закрыться с музыкантами, оставляя Ловиса в одиночестве. Ловис в свою очередь, в одиночестве проведя полдня у бассейна, выпив неизвестное количество липкого цветного коктейля, взялся бродить вокруг дома, территория которого оказалась совсем немаленькой. И когда он обогнул виллу полностью и вернулся в исходную точку, разве что прятался под навесом прямо у стены, то услышал приятную мелодию фортепиано и голос, поющий так, словно слова только-только были написаны и еще не слились с мелодией. Однако и этого было достаточно, чтобы заинтересовать пытливый на музкультуру ум начинающего продюсера, который повсюду выискивал что-то новое. Он, недолго думая, приоткрыл дверь и вслушался в музыку, слова, и неожиданно для себя отметил, что, несмотря на сырость композиции, мурашки от нее сконцентрировались на затылке и ладони стали влажными. — Кто-то за нами следит, — услышал он другой голос, и песня оборвалась, сразу после послышался скрип и тихие шаги. Перед Ловисом оказался мальчик совсем нежный, похожий на него самого в начале карьеры, с заостренными чертами лица от недоедания и бледной кожей, что на Ямайке выглядело уж совсем дико. — Ой, ну не Гарри и то ладно, — вместо приветствия сказал мальчик и, развернувшись, вернулся внутрь. Ловис закусил губу, почувствовав неловкость, помялся на месте и шагнул в комнату, где в первую же секунду пребывания на него обрушился запах перегара, скуренной травки и секса. — Эм… Привет, — помахал он, оглядывая двух мальчиков, расположившихся на кровати, постель на которой была не первой свежести и лежала комком у изголовья, к нему-то мальчик-певец и прислонился, принимая от старшего самокрутку. — Я ловис, извините, что подслушал, просто… Это была очень красивая песня. Кто ее написал? — ловис так и стоял у двери, пока мальчишки делили косяк и обменивались лёгкими касаниями. Он знал, что младший — приемный сын Гарри по их общим фото в прессе, но ещё не имел возможности познакомиться лично. — Мы написали, — ответил старший, когда Луи повело, его взгляд заволокло, и движения стали совсем ленивыми. — Очень красивая, — повторил ловис, — могу я послушать её ещё раз? — Тысяча долларов, — ответил Луи, утыкаясь носом в изгиб шеи другого мальчика. — нам же хватит тысячи, Майк? — Не думаю, — нахмурил нос Майкл. Луи явно погрустнел, его губы надулись, и руки обессиленно опустились на колени старшего. — Ловис, ты не понимаешь, нам не хватит тысячи долларов, а это пиздец как плохо! — Ловис уставился на мальчиков, совершенно не зная, что ему делать, как быть в ситуации, когда перед тобой двое подростков просят тысячу долларов только за то, чтобы он мог послушать песню. Дальше Луи говорил тише, но недостаточно, чтобы Ловис его не слышал: — Майк, вроде он похож на того, у кого есть кокаин, может ну их, эти деньги? — А это идея, — улыбнулся Майкл и с вызовом посмотрел на Ловиса. — Два грамма кокаина — и мы споем тебе. — Два? — глаза мужчины сами собой раскрылись так, что стало больно. Нет, кокаин у него конечно был, но вот чтобы отдавать два грамма каким-то подросткам, к тому же Луи точно был несовершеннолетним. — Видишь, Майк, наша музыка не стоит двух граммов. А вот музыка Гарри стоит, да, Ловис? Сколько грамм ты бы отдал за музыку Гарри? — Эм… Я не… Он не берет кокаином, — сорвалось с губ Ловиса, прежде чем он успел подумать. — Ах! — воскликнул Луи, — А чем он берет? Сексом? Майк? Переспим с Ловисом? За песню. Ловис покраснел, совсем не ожидая такого поворота, к тому же этот Майкл смотрел на него так оценивающе, как даже Гарри никогда не смотрел! — В принципе можно, — вынес свой вердикт Майкл. — Раздевайся, Ловис! Будем трахаться, — захихикал Луи, перебираясь за пианино. — На самом деле мы с Майком написали очень много песен, потому что что, Майки? — спросил Луи, поворачиваясь к другу, который лежал расслабленный на кровати и явно был сейчас не способен ответить что-то внятное. — Правильно, потому что мы нашли немного кокаина Гарри, а это помогло нам вспомнить, что мы музыканты. И мы писали много веселых песен, хочешь послушать песню, где парень умирает от передоза кокаина и героина? Она очень веселая! Эй, прекрасное мычащее существо, распластанное на кровати, вставай и аккомпанируй мне на гитаре, наш гость хочет послушать веселые песенки и немножко отойти от нашей общей подруги Констанции. — Кто такая Констанция? — спросил Ловис. — Не знаю, я видел в книжном магазине книгу, которая называется «Давайте все убьем Констанцию», книгу я, конечно, не читал, но подумал, что при случае так можно назвать Гарри. Песня называется «Хочешь ли ты попрыгать?», можно сказать, премьера. Луи уселся за пианино, пока Майк бесцельно водил руками по струнам, ожидая сигнала, который последовал почти незамедлительно. Мальчик начал играть, и Майку понадобилось еще некоторое время, чтоб настроиться на нужный лад. — Мотивчик незамысловатый, но за сложными метафорами и аллюзиями, в которых черт ногу сломит, к Гарри, это он у нас мастак скрытых смыслов. И Луи начал петь: — Черно-белые пальмы — Вот последнее, что я видел перед смертью. Черно-белые пальмы — именно их я видел, когда умирал. Светлая полоска, светлый человек, Правильная смесь кокаина и героина. Так что же, хочешь попрыгать? Попрыгать, попрыгать? Мотив этот, бесцельных прыжков, странный мотив, грустный, но напеваемый так легко, воздушно, проходил рефреном через всю песню. Менялись только куплеты в промежутках. — Вот он, рай, и ветер здесь, Кадилак с откидным верхомы, а мы в нем. Внезапные выстрелы во втором часу утра, а твоя ухмылочка — это ухмылочка настоящего старика. И снова этот припев, от которого у Ловиса мурашки начинали бегать по коже. Что в нем такого? О чем он? Кажется, что все это вовсе никак не вяжется с историей, которая рассказывается в песни, даже интонация, беззаботная, веселая, была ужасно не к месту, но именно она придавала особого шарма. — Черно-белые пальмы, Эй, наркоман, улыбающийся во все 32 из окна! Черно-белые пальмы, наклонись-ка и закрой глазки. Последняя битва! Давай, трахни их! И твои последние слова, когда ты уходил, оставляя меня: Хочешь ли ты попрыгать? Попрыгать? Попрыгать? Хочешь ли ты попрыгать? Попрыгать? Попрыгать? — Так что, тебе понравилось? — внезапно спросил Луи, когда звуки утихли, не оставляя Ловису времени подумать. — Это потрясающе! Я не знаю, как у вас получается, но в этой песне есть что-то… что-то такое странное, атмосфера, не могу понять, не могу объяснить, но это потрясающе! — На самом деле это очень просто, малыш, — сказал Луи с видом профессора, который объясняет студентам элементарный материал, которого они не могут понять. Майк поправил несуществующие очки на переносице, смотря на друга и улыбаясь. — Но если я расскажу, нам придется убить тебя. Шутка. Методы примитивны, как наскальная живопись. Рефрен и диссонанс, вот и все. Тут даже не надо иметь специальных знаний, просто немножечко чувства. Кажется, Ловис понимал, о чем говорил Гарри, когда описывал Луи как «несносного маленького гаденыша», но он был чертовски талантливым маленьким гаденышем. И его талан явно превышал его заносчивость и противность. Во всяком случае, подсказывало Ловису чутье продюсера, с ним интересно было бы поработать, хотя это еще вопрос, кто с кем будет работать. — Примитивные, как Гарри и его музыканты, — не удержался и добавил Луи, хихикая и забираясь обратно на постель, где Майкл отложил гитару и раскрыл для него объятия. Ловис сел на край тоже, осмысляя услышанное, ему вдруг так сильно захотелось, чтобы эту песню услышали все, чтобы она играла в небольших залах, в таких же атмосферных, чтобы ее слушали все, даже Гарри бы услышал и признал талант Луи. Зачем это нужно было Ловису, он и сам не понимал, но так сильно хотелось донести эту красоту до других. Он задумался и явно растерялся, когда его шеи в поцелуе коснулись губы, а тонкие пальцы пробрались под легкую футболку. — Что?.. — он повернул голову и увидел улыбающегося Луи, который через эту свою улыбку тихо сказал: время расплаты, сладкий. Ловис дернулся вперед, чтобы встать, но цепкие пальцы утащили его на кровать и повалили, а сверху, прямо на бедра, сел Майкл, да так проворно, что накурившимся в данной ситуации казался взрослый мужчина, а не эти двое. — Ну, что, Майк, кто сверху? — продолжал хихикать Луи, покрывая короткими поцелуями лицо Ловиса и щекоча кожу словами. — Чур, я снизу. — Тогда только два варианта, но я тоже хочу снизу, — надул губы старший мальчик, стягивая с Ловиса трико. — Будешь сверху, Ло? — О! Будем называть его Джей Ло! Класс! Такая же попка! — Эй, парни, я не… — Ловис дернулся еще, когда Майкл опустился перед ним на колени, а Луи, выдавая звуки протеста, пополз по нему сверху прямиком к оголенному паху, куда уже целился ртом Майкл. — Остановитесь же! — придавленный Луи кричал он, пытаясь вырваться, но старший мальчик крепко держал его ноги, а горячие его поцелуи на внутренней стороне бедер, честно сказать, возбуждали. — Вы дети! — Ах! Как прекрасно, — простонал Луи. — Какой сладкий член, какой красивый, — чуть ли не визжал от восторга мальчик. — Ты очень удачно зашел! Ловис дышал в пупок Луи и пытался снять его руками, взяв за бока, но Майкл внизу уже прикоснулся к его яйцам языком, отчего те поджались, а младший с большим энтузиазмом широко лизнул еще вялый член, который предательски откликнулся на прикосновение. — Перестаньте… не нужно, вы еще дети, блять! — Ловис бессильно упал головой на матрас, простынь сбилась от движений Луи, который елозил коленями у него над головой, активно вылизывая. Мальчишки ласкали его, точно собаки кость, периодически отстранялись, целуя друг друга, и снова возвращались. Ловис сходил с ума от противоречий в голове: с одной стороны ему было стыдно и неловко, но с другой эти ощущения… он еще никогда не принимал такую активную ласку — так что сдался на волю случая и расслабился, готовясь к разрядке. Однако мальчишки не были бы сами собой, если бы так легко отпустили его. Луи вернулся к лицу Ловиса и улыбнулся, поцеловал настойчиво, проникая юрким язычком, облизывая и прикусывая нижнюю губу, что в перевернутом положении чувствовалось еще ярче. Луи отвлекал его, и Ловис громко простонал мальчику в губы, когда на его истекающий смазкой член насадился старший, медленно, мучительно медленно, зажимая внутри. Майкл стонал тоже, его бедра дрожали, а Луи все улыбался в губы Ловису и целовал глубоко с ноткой невинности. — Блять, — все, что мог сказать Ловис, отдаваясь ощущениям. Мальчишки имели его по полной. И когда он уже не мог сдерживаться, чувствуя, как внизу живота напряглось, Майкл слез с него и сжал член у основания, лишая оргазма. Его заменил Луи, и Ловис уже не мог противиться, сказать нет. Он принял, что теперь на нем круги выводит Луи, что Луи отсасывает Майклу, а тот кончает ему в рот с протяжным сладким стоном. Ловис не мог противиться и протянул руку к аккуратному члену Луи, обхватил его трясущимися пальцами и начал надрачивать, потому что сдерживать оргазм был уже не в силах. Перед глазами плыло хуже, чем от наркотиков. Майкл ласкал Луи, целовал его шею, и мальчик выгибался под прикосновениями и заливал кулак Ловиса спермой, не давая мужчине вариантов — он кончил внутрь него, обильно, вздрагивая всем телом, едва не проваливаясь в бессознание. Теперь, если бы у него спросили о лучшем сексе, он бы промолчал, потому что о таком не говорят.

***

Гарри чертовски устал за сегодня. У него осталось только несколько дней на запись альбома, а буквально через неделю состоится запись типа концерта прямо в студии. Приедет столько народу, что вилла будет забита под завязку, точно корнишоны в стеклянной банке, которые лопал Луи на ужин, который с подозрительной улыбкой и своим дружком выполз из заточения. Гарри не был против, прошла уже целая неделя, так что он успел отдохнуть от сыночка и даже вытерпел общий ужин в его компании и в компании своих друзей, разумеется. Ловис на ужин не спустился. Он вообще потерялся на весь остаток дня, так что Гарри был искренне счастлив найти его у себя в постели сразу после быстрого душа. — Детка, — промурлыкал он, укладываясь рядом за спиной любовника, и стал целовать его шею. — Куда ты пропал сегодня? Ловис был напряжен в его руках и совсем не откликался на ласку, хотя еще вчера активно извивался под ним, выстанывал «Гарри» и «еще». Странно, очень странно. Но ведь у каждого бывают странные дни. Может, у него мужские месячные, ди-джей Пи-эМ-Си дает концерт и мучает мысли. Гарри ненавидел, когда он заваливался к нему, но ничего не поделаешь. — У тебя был тяжелый день? — Мгм, — промычал Ловис и сильнее прижался к подушке. — Ладно, доброй ночи, — пусть не сегодня, но завтра-то все будет нормально, и они нормально, как нормальные люди, потрахаются. ¬¬ Но ни завтра, ни через два дня нормально не стало. Ловис ходил приведением по дому, а Гарри все смотрел на него и неожиданно для самого себя обнаружил исписанный клочок бумаги, на нем оказалась песня про двух призраков, кто был вторым? Нет, точно не Луи. Не Луи же? Луи ходит слишком довольный для призрака, а вот Майкл… В Майкле еще давно что-то будто оборвалось. Может Гарри и не мог разгадывать людей, но Майкла знал давно, а оттого и сравнить мог легче легкого. Особенно сильно парень менялся в лице, когда Луи куда-то уходил, все его тело сгибалось под тяжестью мыслей, взгляд пустел, точно единственная поддерживающая его сила покидала. Может, песня о Ловисе и Майкле? Нет, нужно сделать так, чтобы выглядело, что это о нем, о самом Гарри и о… Ловисе! Вот это сенсация будет! Пиар круче любого пиара! Хотя что это, Гарри пиар не нужен. Но песню немного подправить труда не составит. До съемки концерта оставалось пару дней, когда музыканты решили отдохнуть один вечерок — выбраться в город, где всей толпой завалятся в клуб и хорошенько отметят запись альбома. Они звали и Гарри, но тот почему-то отказался. Они недоумевали и не видели в глазах своего предводителя усталость от них и толику радости от скорого избавления, хотя бы до следующего дня! Гарри проводил шумную толпу и даже дал им свои автомобили и несколько тысяч долларов, облегченно протер лицо, стоило двери закрыться, и, прихватив бутылку мартини, направился в гостиную, где намеревался провести всю ночь у телевизора. Здесь уже был Ловис, он сидел в самом углу широкого дивана, подобрав ноги, и смотрел в пустоту. Он улыбнулся уголком губ, когда Гарри сел рядом с ним и движением предложил выпить. — У меня есть кокаин. Хочешь? — негромко спросил певец под звуки телепередачи, и Ловис кивнул. Гарри вело. Он уже целовал шею Ловиса, неосмотрительно оставляя на ней засосы и следы от укусов, пробирался рукой под тонкую футболку, когда возле его уха раздался ненавистный голос: Папочка, а у тебя волосы в попе застревают? Гарри опешил и резко обернулся, натыкаясь на улыбающегося Луи, а прямо за ним беззвучно хохотал Майк, и кажется, он был пьян. Снова. — Что? — Ну, когда ты принимаешь душ и моешь голову. Твои волосы потом застревают у тебя между попами? — Ты нормальный вообще? Твои родители наверняка живы и просто сдали тебя в приют. Луи надул губы, но в глазах его все ещё блестели искорки озорства. — А если ты забудешь убрать их в душе, то потом они висят, как хвост? — Майк уже не мог сдерживаться и захохотал в голос, Ловис вылез из-под руки Гарри и любопытно уставился на Луи помутневшим взглядом: О, это вы, мальчики. — Это мы, Джей-Ло! Хочешь потрахаться? — Отвали от него, — пихнул сына Гарри рукой, если бы он не был так близко, то непременно воспользовался ногой. Двумя. — Ой, вы скучные, — надулся Луи, сползая к подножию дивана и подзывая друга к себе. — О, кокаин. Не успел Гарри среагировать, как мальчишки накинулись на подготовленные дорожки, словно коршуны, или стервятники, или грифы, — Гарри не уверен точно, какие птицы едят падаль, но вот то, что мальчишки накинулись как падальщики, он уверен. — Отвалите! Эй! Это мое! — но мальчишки уже вдыхали и втирали в десна остатки, довольно развалившись рядом друг с другом. И если Луи постоянно говорит об искусстве, то в их действиях искусства не было совсем. Гарри даже поморщился, глядя на это недоразумение, и все-таки пихнул Луи ногой, сильно, как совесть позволила. — Хоть бы спросили, я бы дал. — Можно, папочка? — замурлыкал Луи, сладко улыбаясь Гарри и перебираясь на колени к Майку. — Можно. Но больше не получишь. — А вино есть? Я люблю вино после кокаина. — Вино есть, но не для тебя. Ты противный ребенок, — промычал Гарри, вновь припадая к шее Ловиса. Он не обратил внимания, что щиколотку его любовника поглаживает Майк, пробираясь пальцами под штаны выше с каждой четвертью минуты. Гарри не знал, что Ловис стонет не только от его поцелуев, но и от нежных касаний чужих рук. Он не предполагал, чем все обернется, когда Луи, притащив свое вино, глотая его из горла еще по дороге в гостиную, сядет слева от Ловиса и закинет его руку себе на плечи, а Майк устроится в опасной близости прямо в ногах, откуда до паха дотянуться раз плюнуть. Возможно, Гарри и подумал что-то такое, заметил непривычное поведение мальчишек, их излишнюю увлеченность Ловисом, но пустил все на самотек, к тому же тонкие пальцы Луи слишком красиво смотрелись на его загорелой коже. Гарри не противился, когда сын обводил его мышцы на животе указательным пальцем и что-то снова бормотал, выяснял, много ли папочка занимается, много ли лежит на солнце, что его тело такое красивое. Гарри принимал комплименты, смешанные с язвительными фразочками, как и ласку языком вокруг пупка вместе с болючими укусами. Ловис уже был в руках Майка. Луи проснулся от противного звука входящего звонка, который раздавался неподалеку прямо от его уха уже в который раз. Мальчик сощурился, прогоняя головную боль и сонливость, и потянулся рукой к краю дивана, где между подлокотником и подушкой дребезжал телефон. Луи лежал так удобно в чьих-то больших руках, что невольно проклял звонящего и придвинулся спиной ближе к теплому, даже горячему телу. В попе приятно ныло, давая понять, что ночь удалась, но совсем неприятно на коже чувствовалась засохшая сперма и что-то липкое на животе, похожее на мартини, может, с него пили? Луи сам себе пожал плечами и посмотрел на экран телефона, откуда на него улыбался Алекс, целующий Гарри в щеку. — Черт, — прошептал Луи, отмечая принадлежность телефона и руки, которая крепко обнимала его поперек груди. Они переспали? С Гарри? Они и правда переспали? Звонок закончился и возобновился через несколько секунд. — Эй, Гарри, — ткнул его локтем Луи, — тебе муж звонит. Но Гарри спал трупом и только подался вперед, упираясь своим утренним возбуждением прямо в попу сына. Стоит сказать, что внизу живота Луи это отозвалось довольно приятно, но он точно не собирался на трезвую голову повторять то, что было ночью. Если что-то и было. — Да, пап, это Луи, — прошептал он, приняв вызов. — Луи! — слишком громко для такого вида подъема приветствовал его Алекс. — Хорошо, что ответил ты. Я не мог дозвониться ни тебе, ни Гарри. Хотел устроить сюрприз вам обоим, но решил позвонить… Я на Ямайке! — Ты… где? — Луи резко сел и тут же принялся трясти Гарри, оценивая уровень барделизма в гостиной, который явно зашкаливал. На разложенном диване вместе с ним и Гарри лежали в обнимку Майк и Ловис, и они явно проснулись раньше и беззвучно шевелились под легким покрывалом. Вокруг валялись пустые бутылки, а на отодвинутом столике остались следы от кокаина и скрученные купюры, весь пол оказался устелен скинутой одеждой. — Через сколько ты будешь? — Уже сажусь в машину. Не говори Гарри, хочу сделать ему… — Да-да, конечно! Жду тебя, пап! — Луи скинул вызов и простонал в ладони. — Блять. Просыпайся же! — снова толкнул он Гарри уже сильнее и сам слез с дивана. — Алекс будет через двадцать минут! Черт-черт-черт! Гарри! Вставай! Тупая твоя голова! — Не неси чепухи, — прокряхтел певец, накрывая голову подушкой, — он бы позвонил. — Он только что звонил, идиот! Он едет из аэропорта! Вставай! — Луи лихорадочно натягивал штаны и кинул попавшиеся под руку штаны Майкла в Майкла, — прекратите уже! Скоро приедет Алекс! Неужели всем плевать? — Мне плевать, — усмехнулся Майкл, не отрываясь от стонущего уже в голос Ловиса, по лицу которого было видно, что он вот-вот кончит. — Заканчивайте! Нужно прибрать здесь. Гарри! — Да, я… — мужчина потерянным зверьком выбрался из постели и стал рыскать в поисках своего белья. — Подожди, мы что, переспали? — Потом. Сейчас — Алекс. — Да, ладно. Потом. Гарри стал собирать в одну кучу все «улики»: пустые пачки от сигарет, бутылки, скрученные купюры, смазку и использованные презервативы, не думая, что ему противно все это трогать, — было не до этого. Он сгреб белье, вытрясывая с него Майкла и Ловиса, бурча на них, целующихся, а Ловис и вовсе будто еще не приходил в себя после ночи, едва отвечая на ласки мальчишки. «Отнеси его наверх», — велел Гарри, сгребая «улики» прямиком на простыню и сворачивая ее кульком, намереваясь отправить в помойку изысканную ткань, кем-то подаренную, может быть это была Энн? Или Джереми? Майкл долго сопротивлялся, кряхтел, что он не такая дылда, как Гарри, и вообще только что кончил, но в конце концов встал и взвалил на себя Ловиса, отправился куда-то наверх. Луи же быстро вернул диван в исходное положение и, пока Гарри относил кулек и подушки в комнаты прислуги, которая, к слову, жутко испугалась его внезапного появления, открыл окна на распашку и зажег ароматические свечи, чтобы запах совсем пропал. — Отвлеки его, пока я приведу себя в порядок, — попросил Гарри, входя в гостиную. И Луи бы послал его, потому что и сам выглядел не лучшим образом, а во рту все еще сохранялся этот гадкий вкус, но одного взгляда на отца было достаточно, чтобы молча кивнуть в ответ. Что же, самому придется действовать быстро, умыться и выпить стакан воды до приезда любимого папочки, а Гарри… пусть припудрится, иначе выдаст их с потрохами одним только своим стеклянным взглядом. Первое, что услышал Алекс, когда вошел в дом — были ритмичные звуки музыки, доносящиеся из гостиной. В ней было что-то бесконечно джазовое, но в очень строгой иерархии в отличие от джаза. Словно музыка пыталась прикинуться джазом. И почему-то это было страшно, прекрасно, весело и снова страшно, Алексу даже не надо было смотреть на пальцы, на кисти, на руки Луи, чтоб понять, какое это страшное издевательство над организмом. Кажется, если бы неподготовленный человек вдруг смог сыграть это, то после игры у него бы отпали руки. Оставив сумку на пороге, Алекс продвинулся дальше в дом, к гостиной, где в такую рань уже тренировался Луи, должно быть, нарушая покой остальных обитателей. И правда, Луи сидел за пианино и играл, словно в последний раз, его руки буквально летали над клавишами, а лицо было сосредоточенным и жестоким. — Такая быстрая игра предполагает максимум концентрации, папочка, — сказал Луи, отводя глаза от клавиш и смотря на Алекса. — Но я столько раз играл этот отрывок, что мне сложнее будет ошибиться, чем не ошибиться. — Знаешь, Луи, я и не ожидал ничего другого, кроме как увидеть, что ты все такой же бледный, худой и все так же у рояля. Какой-то день сурка, — ответил Алекс, но улыбнулся так искренне и тепло, что сразу было понятно, как рад он видеть сына после длительной разлуки. — Die Jahre kommen und gehen… Луи снова уставился на клавиши, до конца осталась всего лишь пара мгновений, у него на лбу выступил пот и, казалось, вот-вот резонатор взорвется от звуков, вот-вот Луи взорвется от напряжения. Только сейчас Алекс заметил, как неистово Луи нажимает на педали рояля, как остервенело двигается все его тело, как мало мнится теперь, в конце, воздуха в комнате, словно кто-то его выкачал весь этой музыкой. И вот — без плавных переходов, без понижения звука — конец. — Потрясающе! — начал хлопать Майкл, который все это время, как оказалось, был в гостиной. Как Алекс мог его не заметить? Майкл, этот тип, он никогда не нравился Алексу, этот мальчишка слишком плохо влияет на Луи, вот он сидит здесь и курит, слушает музыку — и уже этим плохо влияет на Луи. К тому же Алекс никогда не видел, чтоб этот наглец хоть когда-то занимался своей скрипкой. Кажется, он только то и делает, что шатается повсюду без дела да раз в столетку лабает что-то на гитаре, для чего особого таланта-то и не нужно. Всякий американский фолк. Если бы Алекс только мог, он бы ограничил любое общение Луи с Майклом. Ямайка казалась прекрасным вариантом, но он ведь и тут настиг Луи! — Да, невероятно красиво. А что это было? — спросил Алекс. — Это последняя часть Седьмой сонаты Шостаковича. Я долго думал, что можно сыграть для разминки, но потом понял, что после такой разминки никакая тренировка не страшна. — Ты занимаешься здесь? — Алекс был откровенно удивлен тем, что Гарри разрешил пользоваться его инструментом, зная, как ревностно он относится к этому. — Что же ты там сидишь, — улыбнулся мужчина и раскрыл руки, — не обнимешь даже папу? Луи просиял, вскочил с бутоньерки и кинулся в объятия, снося Алекса напором прямо на диван, на котором совсем недавно было совершено преступление. — Так скучал по тебе! — восклицал Луи, целуя отца куда попадал, а тот вдруг начал щекотать его и целовать в ответ, смеясь до той степени по-доброму, что у мальчика даже защемило в груди. — Заберешь меня? Пожалуйста, папуль, забери меня с собой, забери-забери-забери-забе… — Эй, я только приехал, — все еще широко улыбаясь ответил Алекс. — На целую неделю, между прочим. Буду тебя развлекать, пока Гарри пишет альбом и видео. Или у тебя уже кто-то есть для развлечений? — в его глазах промелькнуло что-то, на что Луи не стал обращать внимания, ему все больше нравилась тактика Алекса. — Майкл приехал неделю назад, или две… Здесь так летит время! Но мы здорово его провели, написали пару песен и купались нагишом, — Луи некрасиво засмеялся, совсем расслабившись в руках отца. — Du bist noch ein Kind, — проворковал Алекс, и Луи ответил ему: когда ты говоришь на немецком, я чувствую себя Гарри. — Таким же неотразимым? — в их семейную идиллию ворвался хриплый голос, а следом за ним и сам Гарри, который и правда выглядел куда лучше, чем пол часа назад. — Таким же глупым, — стрельнул в него глазами Луи, что певец успешно проигнорировал, провел ладонью по фортепиано, будто помечая его, и обворожительно улыбнулся мужу, который, совсем не неожиданно, но все еще обидно, столкнул мальчика с себя и направился к Гарри, чтобы обнять и засосать. Луи перебрался к Майклу брошенным щенком и поделился с ним грустью, устроившись под боком. — Он всего лишь сказал, что ты еще ребенок, ничего особенного, — довольно громко сказал ему Майк, обнял и дал затянуться с руки. — Он еще не знает, что там наверху валяется Джей-Ло, — уже тише добавил парень и прыснул, находя ситуации забавной. — Гейский гадюшник. Может, улетим в Нью-Йорк? Не могу больше здесь. Тем более фильм будут снимать… — Тебе легко говорить. Можешь лететь хоть сейчас, а мне придется остаться, — обреченно простонал Луи и, не намереваясь больше смотреть лобызания родителей, отправился в комнату, утягивая с собой и друга.

***

Луи правда не собирался подслушивать, но так уж вышло. У него вообще в последнее время все сводилось к фразе «так уж вышло», но его это нисколько не беспокоило, пока из-за угла не появилось измученное лицо Майка. Ты скоро вернешься? — Нет, но… — Я думал, мы еще успеем увидеться хотя бы на пару дней. — Она там с тобой? — Не так много, я успею за неделю. — Зачем ты вообще это спрашиваешь? — Когда? — Так долго… — Ладно. — Люблю тебя… Луи даже отшатнулся, когда увидел тень своего друга вместо него. Во второй раз он отшатнулся, когда с тенью проассоциировалась песня Гарри, будь он неладен. Мальчик потянулся к другу, но тот резко остановился, прикусил губу и тут же широко улыбнулся, как ни в чем не бывало, вот только глаза его подозрительно блестели. Нет, Луи это только кажется, Майк не может из-за кого-то плакать, он точно свободен от привязанности к людям. Да, точно свободен. Свободен и любит только его — Луи. Но Луи только что не говорил с ним по телефону, а значит Майк признался в любви кому-то еще. Что за дикость? — Я улетаю в Нью-Йорк, — воскликнул Майкл и двинулся в комнату, вероятно, чтобы собрать вещи. — Ты со мной? Луи нахмурился. Он хотел спросить, что случилось, но передумал. Его ли это дело? А Нью-Йорк… Майкл, честно говоря, не выглядел так, как действительно хотел взять Луи с собой, да и не переспросил еще раз. Не спросил и в течение всего дня, даже уехал на такси один, кинув напоследок пока через плечо. Даже не обнял, торчал у бассейна и курил как не в себя. Дым пробрался даже в комнату через открытую дверь, которую Луи не закрыл в надежде, что Майк вернется к нему и поболтает немного. Но парень даже не взял свою гитару, даже записи новых песен, ноты и тексты, позабыл или наплевал, кто ж его знает, поди разбери. Любит он кого-то, ага. Ну и не надо! Подумаешь, жили вместе месяц, подумаешь, трахались и курили. Чего только в пьяном бреду не скажешь. Понаобещали друг другу всякого, да и забыли. Вот только Луи в пьянке помнит все, а лучше бы забывал. Гарри вот вообще не страдает, ему и невдомек, как он вколачивался в сына и целовал его везде, где только доставал. А Луи теперь блевать тянет от его рожи. Майкл говорил, что тоже помнит все, но видимо иногда его память переклинивает. Да, точно. Пока. Луи ничего не оставалось, как отдаться музыке. Его будто разорвало, что-то все выходило и выходило через пальцы. Он мог вскочить ото сна и начать перебирать клавиши в поисках той мелодии, которая возникла в его голове. С гитарой все звучало бы гораздо лучше, но и так было неплохо. У него уже собралась целая стопка песен, слова к которым написали они еще с Майклом, но пара куплетов все еще были сырыми, да и припевы страдали в некоторых местах. Луи злился, что не может поменять текст без Майка, чувствовал на нем свое влияние, отпечаток руки чувствовал. Она прям его держала за предплечье, не давая исправить строчки. Но вот в чем он был свободен, так это в музыке, и она лилась из него как из ведра, которое Гарри недавно опрокинул на себя, участвуя в каком-то идиотском челендже. — Хэй, — раздался стук через дверь у бассейна. — К тебе можно? — Ловис тихо пробрался в комнату и закрыл дверь, отрезая ямайскую жару. — Я тут услышал… Да и заняться особо не чем. В общем, можно я… Давно хотел написать пару песен, но никак не решался. И ты вроде как меня вдохновил. У меня здесь есть наброски. Ты не будешь против? Луи хмурился, когда Ловис играл на его пианино, ПОДАРЕННОМ ЕМУ АЛЕКСОМ! НЕ ТОМУ КУДРЯВОМУ ПРИДУРКУ, А ЕМУ! , но удерживал себя, чтобы не закричать, это мое! Хмурился, когда Ловис наигрывал по нотам легкую мелодию и хрипло напевал строчки новой песни. Над мелодией еще было работать и работать, а вот слова… Луи даже пробрало, честно говоря. Насколько он был осведомлен в попсе, Ловис такого никогда не пел. Что же, Луи теперь и муза. Муз. Музыкальный муз. — Запишем? Я могу организовать студию. То есть у меня есть студия в Эл А, но, если тебе удобнее в Нью-Йорке, то я что-то придумаю. У меня есть друзья там. Мы можем не говорить Гарри… Могли бы мы не говорить ему? И… Я бы, ну не знаю, не… Не говори, что это я написал, ладно? С чего бы Луи еще кому-то что-то говорить? Тем более Гарри. — Можем записать тебе альбом и устроить несколько концертов. Думаю, ты станешь довольно известным. Я, признаться, мечтал создать что-то другое, не… Не Гарри. — Ну, ты понимаешь. Ага. — Запишем? Я найму для тебя учителя по вокалу, чтобы поставить голос. Это не помешает твоей учебе. И я заплачу, то есть, как там делается. Заключим контракт с процентами и все такое. Я просто давно хотел… Но все никак не находил, а тут ты. Типа на сцену через постель? Луи рассмеялся и кивнул. Клише.

***

Луи не стал изменять себе, и если уж он решил попасть на сцену через постель, то не отходил от плана, еженощно подставляясь под своего продюсера. Это даже забавляло! Однажды к ним пришел Алекс и стучал две минуты сначала из коридора, а потом зашел со стороны бассейна. Нет, не переживайте, Луи успел притвориться спящим и скинуть Ловиса под кровать. Но потом, когда Алекс отошел довольно далеко, хохотал так, что начал плакать, а после и горько плакать, выгнав Ловиса из комнаты. Отец больше не зашел, а так сильно хотелось с ним пообниматься и послушать, как там в Нью-Йорке, как его лечение и зацепила ли его последняя книга. Гарри не стал изменять себе тоже. Он собрал весь свой сброд однажды вечером и сообщил, что завтра состоится званный ужин прямо здесь. Приедут все его друзья, которых до хрена и больше, приедут его крестники, их родители и всякие звезды. Приедут официанты и уборщики, стилисты и модели. Майкл не приедет, сообщил он отдельно, когда заметил, что Луи затесался среди музыкантов. Будут снимать ужин для фильма. Алекс не стал изменять себе и весело болтал с Ловисом, оправдав его нахождение тем, что недавно у него умер любовник. Ну, партнер. Его любовник Гарри. А по Ловису так и не скажешь, хорошо держится. А вот по Гарри скажешь, что он не знал, что у его любовника умер партнер, глаза так выпучил, что те едва в тарелку не упали, но тут же забыл и стал болтать о своем званом ужине. Светловолосый и белокожий Алекс здесь вообще был не к месту. Он не загорал, прячась под зонтиком, пил только безалкогольные коктейли и часто одевался теплее и выключал кондиционер, тогда как губы его приобретали синий оттенок. Луи волновался, но спросить… Алекс все равно не ответит, не курит, и то хорошо.

***

В перерывах между уроками и игрой на пианино Луи любил прогуляться по огромному особняку, где то тут, то там соответственно со вкусом (точнее его отсутствием) Гарри, были натыканы картины, скульптуры и прочие предметы декора. Вся эта мещанская аляпистость веселила Луи и казалась ему особо легкой и невинной после нескольких часов упорного труда над какой-то Хоральной прелюдией фа-минор Баха или Пятой симфонией Бетховена. «Очень милый закос под богему, — думал он, проходя по большому залу на первом этаже, где в центре стояла глупая скульптура с цветком, пробивающимся из-под асфальта. — И все как-то чересчур пошло». Дом, в котором жил Луи до гибели родителей, никогда не пестрил разными картинами, так как их семья не могла себе позволить чего-то действительно стоящего по баснословным ценам, а для того, чтоб размениваться на всяких бездарей, у них был слишком хороший вкус. Здесь же, казалось, было собрано все мало-мальски имеющее отношение к искусству. Впрочем, среди навоза попадались и неплохие работы. Луи мог часами стоять у копии «Голубых танцовщиц» Эдгара Дега, любуясь переливами цветов, красотой движений, пойманных художником, и ничто его не завораживало так, как падение тени на спину одной из них. На саму лишь только эту спину, на тень, на более темный оттенок голубого под лопатками можно было смотреть часами. Впрочем, порой его заносило и в студию, где Гарри и его команда дописывали музыку и слова для будущего альбома. Это было совсем иное удовольствие! Злорадное, пакостное, мелкое, но все же удовольствие. Луи слушал, как неумело они ставят слова, сколько в этом гадкого наплевательства на будущего слушателя, сколько примитива в нотах, в музыке, которой он бы постыдился даже начинать разминку пальцев перед чем-то серьезным. И как развлекало его серьезное выражение лица Гарри, который изо всех сил пытался делать вид, что не замечает легкой, снисходительной улыбки Луи, будто бы увлеченный процессом созидания «новых шедевров». Вот и на этот раз ноги привели его в студию Гарри, где он сел на небольшой диванчик у входа и слушал, как «мальчики» (а по-иному Луи не называл команду Гарри, так как назвать их «музыкантами» язык бы не повернулся) придумывали очередную песню. Слова были уже готовы, осталось только подобрать музыку, над чем они и трудились. Когда они сделали небольшой перерыв после напряженной работы, Луи улыбнулся и сказал: — Я, конечно, понимаю, что Шёнберг говорил, мол, многое еще можно создать в до-мажоре, но, ребята, не воспринимайте же все так буквально! В конце концов, венские неоклассики дали нам, как минимум, новые выразительные средства. И я уже молчу о… как бы помягче сказать, вашей герметичной поэзии. В этом неосознанном подражании Паулю Целану вы ушли не очень далеко. Для общего развития советую почитать «Ничью розу» или «Перелом дыхания». Гарри, едва ли не красный от ярости, вышел и позвал за собой Луи. Они прошли по коридорам и оказались в том самом зале с цветком, где Гарри, уверенный, что его никто не услышит, дал волю своим эмоциям. — Ты — несносный мальчишка! Ты отвлекаешь моих музыкантов, ты спишь с ними, ты нюхаешь их кокс, а потом приходишь и начинаешь что-то тявкать в сторону моего искусства! Да что с тобой такое?! Какой Пауль Целан?! Никому мы не подражаем! Я вообще о таком музыканте впервые слышу! — Гарри кричал так громко, что разве что звуконепроницаемые стены студии глушили его голос, во всем же остальном доме его было слышно как нельзя лучше. — О, Гарри! Я не сомневаюсь, что ты слыхом не слышал ни о каком Пауле Целане. Поверь мне, по тебе это видно, милый мой папочка, — жалостливый тон Луи еще больше поразил Гарри и вызвал в нем очередной прилив злости. — Да что ты себе позволяешь?! Ты знаешь, кто я такой? Ты хоть понимаешь, сколько у меня Грэмми, сколько людей по всему миру слушают мою музыку, сколько людей благодарны за мое искусство? — но с убедительностью все же плохо получалось, голос Гарри уже дрожал от напряжения и обиды, по одному виду Луи можно было сказать, что он готов ответить очередным сочувствием. — Несчастный! Ты думаешь, им нужна твоя музыка, твое, Господи прости, искусство? Ты правда настолько глупый, что думаешь, словно создаешь что-то? Вся эта команда с кучей бездарных сонграйтеров и композиторов, которые вряд ли освоили даже самые основы композиции, — вот кто создает за тебя! И это «что-то» вряд ли можно назвать искусством, это больше похоже на коллективную дефекацию, — «деф-что?», подумал Гарри, и это непонимание отразилось на его лице, он уже не выглядел так грозно и уверенно. — Да им нужна только такая музыка, которую ты постоянно продуцируешь. Легкие песенки ни о чем, бессюжетные, бесцельные, из которых невозможно выкроить ни тему, ни настроение. Это не блюз, не рок, не попса, не джаз, это — говно. И ты позволяешь вести себя на этом поводке, позволяешь себе быть «человеком сразу для всех», музыкантом толпы, такой же безликий, как толпа. Я слышал все твои альбомы, все они напрочь лишены хоть какого-то лица, потому-то они и нравятся всем, всем нравится чувствовать это биение посредственности, всем нравится твоя вечная близость. И что тебе высокая печаль, размах трагедии, едва уловимые нотки грусти или ностальгии, беззаботность юмора, легкость бытия! Нет, тебе все это не нужно, тебе нужны твои песенки ни о чем и обо всем сразу, чтоб каждый мог сразу заполнить эту пустоту своей личной пустотой и почувствовать, как приятно быть таким, недалеким, полым, со своей мелочностью и тягой к дешевой, бесстрастной трагизации своего бесцельного существования. Ты — продукт эпохи, ты — ее главный выразитель, ты — жертва постиндустриального общества, которое требует своего воплощения, чтоб придать своей бессмысленности легкого карнавала, театральности и Бог знает чего еще. Ты — клоун, который жонглирует нотами на потеху толпы. Луи говорил медленно, жестоко, без запинок. Чтоб каждое слово проникло в Гарри, ударило по больному, ему хотелось сделать Гарри больно, ему хотелось заставить Гарри посмотреть в глаза самому себе, поднести зеркало к его лицу и ужаснуть. В глубине этих слов лежало столько жалости, столько нежности, что Луи и сам поразился, зачем он это говорит. Ведь он вовсе не желал Гарри хорошего, а такие слова можно сказать только человеку, в безнадежность которого не веришь и никогда не поверишь. Человеку, от которого еще ждешь чего-то достойного его самого. Но Луи ведь знал, о, как горько он знал, что от Гарри ничего ждать не стоит, что этот паяц никогда не поймет той подкожной нежности, с которой были сказаны эти жестокие слова. — Чего ты добиваешься?! — крикнул Гарри со слезами на глазах, а Луи только плюхнулся на диван, как бы говоря, что разговор окончен. Нет, больше ему не хотелось тратить свое время на эту пустышку. — Я ничего не добиваюсь, папочка. Прости меня и иди продолжай творить свое искусство, — смиренно сказал Луи. — Обещаю больше не отвлекать твоих музыкантов. И не нюхать их кокаин, если ты позволишь нюхать твой. — Да, блять, нюхай! — сказал Гарри, слезы лились из его глаз, он вдруг почувствовал правду в словах Луи, понял, что эта жалость — это чистая правда, это и есть то единственное, чего он достоин. — Чего ты добиваешься? Я ведь… я ведь не виноват, — он присел рядом с Луи, который спокойно ответил ему: «Да, ты ни в чем не виноват». — Меня сделали таким, я привык к этому… я ведь хотел… я так хотел сделать что-то стоящее! Я… я… не знаю. — Да, Гарри, от легкой жизни до такого не докатишься, — вторил ему Луи, пока Гарри положил голову мальчику на колени, на которые скатывались слезы. — Мой бедный изотовец, ты всего лишь жертва соцсоревнования, — Луи гладил его по голове, проводя по волосам, стирая слезы со щек. — Почему ты такой жестокий? — шептал Гарри. — Я ведь ни в чем не виноват. — Потому что к тебе все слишком добры, и это поощряет твою посредственность, а я не хочу, чтоб ты был таким. Я, возможно, единственный в мире человек, который по-настоящему добр к тебе. — Но почему? Зачем тебе все это? — спрашивал Гарри. — Я всего лишь жертва… а ты хочешь добить меня. — Да, ты выкидыш, ты продукт этой фабрики, самый качественный продукт фабрики свежезамороженных изделий, обреченных на то, чтоб всегда оставаться полуфабрикатами, суррогатами, эрзацами, и сколько бы ты ни пытался уверить всех в том, что ты свежий и прекрасный, я понимаю, что ты всего лишь полуфабрикат. Но я не хочу этого. — Почему? — Потому что мы слишком похожи, — сказал, словно признаваясь самому себе, Луи.

***

— Я пишу альбом, чтобы передать своим слушателям, что мир не кончен. Что в какой бы ситуации они не оказались, будущее будет прекрасным. Понимаете. Когда мне присылают письма о том, что я спас их жизни, помог двигаться дальше, я понимаю, что все не зря. Я выучился играть на фортепиано, и теперь моя музыка звучит по-новому. Она как бы одухотворена. Даже рыбки в аквариуме пританцовывают, когда я играю. Не только люди, но и животные благодарны мне за музыку, которую я пишу. Мои музыканты участвуют в ее создании только немного. К тому же я все еще не умею играть на барабанах и трубе, но, думаю, к следующему альбому я научусь! Если уж что-то и создавать, то самому. Этот альбом одновременно и ни о ком и обо всех. О том, что я такой же, как и вы, что мы близки. Они благодарны мне за спасение их жизней. Понимаешь, они слушают и исцеляются, это наивысшая форма благодарности. Я счастлив, что они мне благодарны.