King Size "Diablo"!

Сатана. Ну как же, Ваня, не было, когда именно что было. Говорил: «Я, если молодым буду, то не стану больше всякой хуйни творить: в полицаи вступать, сало жрать и так дальше, а буду изучать три стадии духа, чтоб потом кричать: «Остановись, мгновенье, ты – прекрасно!» — не ты это разве? А кто говорил: «Буду Ницше читать, а затем превозмогать в себе поца, ебать ночами дикую волчицу и в Гонконге галимый план курить», не ты это? А кто говорил: «Брошу это сало хуевое, буду ананасы и бургундское пиздячить с манекенщицами в Париже и благодаря им пойму тщету усилий» — не ты? Ваня. А шоб ты съел и не пиздел.

— Ааааа! Аааа! Гарри слышал свой собственный крик — мерзкий крик испуганного, загнанного непонятно куда существа — он прорывался сквозь очень дурно сыгранную — играемую, собственно — музыку. Где-то перед Гарри в этом «непонятно где» стоял рояль, чёрный, покрытый лаком рояль, неприлично огромный в окружающей пустоте. — Аааааа! — снова начал он и снова поразился своему крику, с таким ревом стая ворон… (в детстве, когда он был ещё маленьким, маленьким и хорошеньким мальчиком, жившем в маленьком, миленьком и хорошеньком городе в маленькой, миленькой Британии — Британия, правда, тогда казалась большой и страшной — и мама на выходные — если была хорошая погода (сносная хотя бы) — брала их (с сестрой, которая теперь задумывается на минуту, прежде чем подать ему руку в ответ на приветствие) на пикник, и иногда в небе вдруг появлялась, наполняя пространство своей какофонией, стая ворон — к чему он это вспомнил? Не к тому ли, чтоб напомнить себе, что однажды давно он был маленьким мальчиком? Нет, это было бы слишком просто) — А ты у нас прямо сложный, да? — насмешливый голос существа, скрываемого телом рояля. Голос, который Гарри хотел бы, да не мог спутать. Луи. — И чего ты удивляешься? Ты думал, я тебя так просто оставлю? Гарри закрыл уши и снова попытался выкричаться и криком отвадить от себя это чёрное тяжёлое, как похмелье, как абстиненция, наважденье. И испугался уже в третий раз своего крика: ладони, плотно прижатые к ушам, ни черта не помогали, крик проникал сквозь них — и был чужим. И все равно Гарри не отнимал их от ушей. — Ты только посмотри, прямо «генерал в своём лабиринте», — ладони насмешливому голосу были не помехой, — нет, даже лучше. Картина Мунка «Крик». Поразительно, из каких таких закромов ты достаёшь эти имена и сравнения, а? Дивный ты, Гарри, человек, у тебя в подсознании столько интересной информации, а ты предпочитаешь тут ее и держать, идиот, а сознательное заполняешь своими жалкими шлягерами — и откуда только ты узнал это слово, а? — Ты не можешь быть Луи, не можешь, не можешь, — запричитал Гарри. — Луи бы не играл так плохо. — Тут ты прав, я бы не испоганил так Революционный этюд Шопена, — согласился он, вставая из-за рояля и медленно подходя к Гарри. Все это было скучным артхаузным кинофильмом, которые так любил проклятый Алекс и которые он, Гарри, на дух не переносил. – Да вот только я и не пытался сделать вид, что я Луи. Так что на себя пеняй, уж как запомнило твое сознание, не способное к музыке. Я уже молчу о том, что я бы выбрал что-то пооригинальней, просто к тебе в голову проникло только это ту-ду-ту-ду… ну, ты понял. Луи бахнул крышкой рояля — туддууумц, звук, неуютный, как все это пространство, на несколько секунд словно задержался в воздухе, чтобы потом исчезнуть — и запрыгнул на гладкую поверхность. — Я присяду, ты не против? — Я ничего не понимаю, ничего не понимаю, ничего, — со слезами в голосе взмолился Гарри. — Давай еще мамочку позови… Знаешь, если бы ты меня внимательней слушал… о, вон оно как, ты все же иногда слушал, так вот: это все немного напоминает структуру этой… придурок, куболики… муколики… дуболики… идиот, короче… о, буколики – запомнил все же – все это напоминает структуру буколики: есть два персонажа, и один высмеивает второго, но, конечно, ты не запомнил, какую именно буколику я имею в виду. — Где я? Кто ты? Зачем это все? — Ты совсем идиот? — вздохнул Луи, то, что притворялось Луи. — Я не могу ответить на вопросы, ответы на которые ты не знаешь сам. Но у меня есть предположения. Судя по всему, ты словил жесктий бэдтрип… а помнишь, помнишь, помнишь? Конечно, помнишь, название звучное – симфония «Профессор бэдтрип» композитора… Фауста какого-то (гораздо больше, чем я от тебя ожидал!). Или, возможно, твое тело сейчас борется с тяжелейшей передозировкой, а сознание – или что там?, ты не шибко силен в нейрофизиологии, поразительно, что ты и слово-то такое знаешь – выкидывает всякие шуточки. Рискну предположить, что мой – точнее Луи – светлый образ появился здесь исключительно по простейшей ассоциации, ведь ты его сгноил, устроил ему передозировку, «стойко держался на публике», красиво носил траур, объяснял, что я – он, то есть – не смог справиться со смертью Алекса – здесь ты делал красивую театральную паузу, словно сдерживая слезы, на самом же деле сдерживая смех. Вот так мы и оказались здесь вдвоем. Забавно, если это будет последнее, что случится с нами в этом безвоздушном пространстве давно мертвого текста. Забавно и обидно, однако, потому что я, заключенный в твою башку, даже не способен буду напоследок красиво нагадить словами. — Луи, — зарыдал Гарри, — прости, прости, Луи. Прости, я не хотел, все должно было быть не так. — Во-первых, я не Луи, во-вторых, ты правда пытаешься солгать самому себе? Нет, удивительно не это, все мы лжем себе, а ты не просто лжешь, ты еще и веришь всему, что сам же и сочиняешь. — Пожалуйста, — рыдания Гарри уже превратились в бесконтрольную прекрасно контролируемую полную пафоса истерику, — не забирай меня, пожалуйста, я все исправлю, пожалуйста, не забирай меня. — И куда, позволь узнать, мы денемся из этой тонущей подводной лодки? Куда мне тебя забирать? Могу забрать к себе на рояль разве что, — спокойно ответил Луи. — Ну, ну, успокойся, иди сюда, здесь нормально. Гарри робко подошел ближе, опасаясь подставы, но подставы не было: и он вскочил на рояль рядом с Луи, немного умерив свои рыдания и утерев слезы и сопли. Лицо его было красным и некрасивым, Гарри сам понимал, и кожу щипало, много плакать — вредно, этот урок он усвоил в какой-то изощренно мазохистской точностью. Так мамочка в детстве говорила: много плакать вредно, потому что личико «станет стареньким, и ты будешь похож на бабушек», и мамочка специально показывала, как выглядит лица бабушек, и они вдвоем много смеялись, и Гарри прекращал плакать, даже не заметив этого. — Не плачь, Гарричка, не плачь, — убаюкивающим голосом сказал Луи. — Приляг мне на колени, отдохни. Гарри немного отшатнулся, испугавшись, но Луи только улыбнулся. —- Право же, Гарри, я — не Аид, а ты — не Персефона, и я не предлагаю тебе зернышки граната, — колени Луи манили и казались такими мягкими, лицо — таким умиротворенным, словно это умиротворение могло перейти и на него, стоит только прикоснуться, и Гарри сдался, забравшись всем телом на черный лакированный рояль и уложив голову на колени Луи. Нежная, теплая слегка влажная ладонь убрала его отросшие кудри с лица, почти невесомая гладя его. — Я не понимаю, — прошептал Гарри, — Зернышки граната? — Так и задумано, Гарри, так и задумано, — голос был так усыпляющ, колени были так мягки, поглаживания так легки, что Гарри закрыл глазки и утер слезки, смачно сглатывая сопли. – Помнишь, какой красивый стих любил тебе повторять Алекс? Und in den Nächten fällt die schwere Erde aus allen Sternen in die Einsamkeit. Wir alle fallen. Diese Hand da fällt, (И по ночам тяжелая земля падает со звезд в одиночество. Мы все падаем. Вот эта рука падает) — шептал Луи, гладя засыпающего Гарри. – Правда же, очень красиво, Гарри? – Гарри, не понявший ни слова, довольно угукнул в ответ, соглашаясь с красотой этих магических звуков. — Так и должно быть, Гарри, очень красиво и сонно. Wir alle fallen (Мы все падаем). И вокруг звучала безумной красоты и тоски музыка, sehr langsam (очень медленно). Луи бы безошибочно узнал в ней Адажиетто из 5 симфонии Малера, и Луи бы даже точно сказал, зачем она, но Луи здесь, конечно, уже не было. Как не было, возможно, и этой музыки. *** «Здоровье и безопасность каждого для нас превыше всего, поэтому, к сожалению, я решил перенести тур по Великобритании и Европе, запланированный на февраль-март 2021, до лучших времен. Я очень надеюсь отыграть эти шоу, и в новом году поделюсь с вами новостями о новых датах. Не могу дождаться встречи с вами, как только это будет безопасно. Относитесь к людям с добротой». — Harry Styles *** Окочурился ли он, вопрос открытый. Хотя я и попытался изо всех сил его убить и показать это максимально ясно, но у меня чувство, что Гарри пережил всех и ещё много разных «всех» переживет с театральным трауром. Да, как будто не умер! Воде и умер, но как будто скорая вот-вот ворвётся и спасёт в последний момент. Конец.