Я всё соврал

      — Гена? — малосвязно бормочет Слава, поднимая на него глаза, и щурится, будто бы стараясь получше разглядеть, будто бы вообще видит его в первый раз за вечер. — Мы… — голос срывается до хрипа — Славу качает из стороны в сторону, он вцепляется в разноцветные дощечки скамейки, чтобы не упасть (инстинкт самосохранения? почему он тебя не уберег от знакомства с Геной?), — я… как я тут ока-зался? — конец предложения смазывается, потому что Славу, кажется, опять накрывает, но до него наконец доходит, что это, по-видимому, даже не глюки, и Гена перед ним — вполне реальный Гена, и они сейчас хуй знает где и хуй знает во сколько — и сегодняшняя ночь не отличается особой доброжелательностью — воздух достаточно холодный (для начала мая — так точно), и Гена без куртки.              Слава оглядывает собственные руки и отмечает, что одет, и единственный его порыв в таком состоянии — снять с себя куртку и надеть ее на Гену.       Выходит не очень.              Руки не хотят даже подниматься, а когда он все-таки добирается до молнии, замок кажется самым сложным механизмом на всем белом свете.       — Бля-я-ять, — пьяно и протяжно цедит Слава и безвольно опускает руки и голову, чуть не падая вперед (спасает Гена, успевший вовремя поймать), и Слава так и замирает на его плече.       Замирает, а потом начинает рыдать.       Его снова кроет — и он вцепляется в Генину красную футболку на спине, и держится так отчаянно, будто если сейчас отпустит — погибнет.       Наверное, так оно и есть.              — Это ты-ы-ы-ы, — почти воет Слава. Прошло два или три месяца, а у Славы по итогу — расшатанная психика, круги под глазами размером с галактику и крайне потрепанный жизнью, уставший вид — он как будто состарился лет на пять, хоть и выглядел всегда, как школьник-переросток.              Ткань футболки Гены на том плече, где лежит Слава, стремительно намокает, а Слава не может остановиться, захлебываясь в слезах — это определенно и точно истерика, потому что Слава успел за всё это время, пока Гены не было рядом, окончательно превратиться в эмоционально нестабильного человека, если хоть когда-то являлся таковым.              Несколько раз он даже ходил психологу. Еще пару — к психиатру. Может быть, больше. Хотя это не имело особого значения — всё равно не помогало.       Так и в психушку загреметь недолго.       Правда, Слава к этому слишком близок.       И к Гене он сейчас слишком близок.              Близко-близко — широкая ладонь Гены ложится на его худую, сгорбленную спину, и Славин мир взрывается, распадаясь на тысячи осколков, и он плачет, плачет, плачет — плачет с удвоенной силой.              — Я здесь, — говорит Гена, легко проводя ладонью по спине Славы — вторая зажата Славными пальцами — наверное, неосознанно, потому что первое — Слава Карелин вообще нихера не осознает в данный промежуток времени, а второе — Слава, кажется, пытается сломать ему руку — Гена с удовольствием сделал бы тоже самое, потому что Гене сейчас херово настолько, что в пору самому зарыдать, да только зрелище не из лучших, Гена, мудак, заботится об имидже.              Слава всхлипывает, а Гена качает головой, глаза у него непроизвольно расширяются, в полной мере осознавая — что ты блядь наделал, Гена? Ты тупой, Гена, ты сломал человеку жизнь, Гена, он же мог принять больше и помереть на радостях, об этом ты не подумал?              О том, что не один ты тут такой исстрадавшейся и несчастный, что кому-то — Славе — раз в дохера хуже из-за твоего уебанского самомнения.              Ты, Гена, в своей попытке отомстить, показать, как плохо было (и есть) тебе, убивал обоих.              Гена сжимает куртку Славы (свою на Славе), до побелевших костяшек.              Они сидят хрен знает сколько только потому, что Гена собирается с силами и не хочет тревожить затихшего Славу, все так же вцепившись в него, будто Слава прям сейчас умрет от передоза, если Гена его отпустит, вместе с ним откинется и Гена, просто так (вовсе не из-за разрывающегося сердца), за компанию — Гене приходится чуть не тащить Славу в свою квартиру — тот категорически отказывается куда-либо идти, но они все-таки приходят, и Гена облегченно вздыхает, несмотря на то, что тело ломит — наверное, от веса Славы, на вид такой худой, а на деле — жирный кабан.              Гена просто не может больше на него смотреть, потому что разбитый Славин вид разбивает (в сердце по-прежнему нечему биться, Гена, ничего не меняется) Гене сердце — Гена собирается идти в кухню, но ему не дают: Слава с охренительной для его состояния ловкостью дергает Гену на себя — его ведёт в бок и получается, что Гена чуть не ударяется головой об стену — Слав, я тебе настолько не нравлюсь, что ты решил меня убить? Не старайся, я бы сам себя убил — Слава на ногах не держится, ему приходится опираться о стену по бокам от Гениных плеч — охуенно, мужик, постоим, давай, что дальше?              — Ну и? — выгибает бровь Гена, глядя в Славины красные глаза. Он кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не разрыдаться — он же просто человечек — сутулая спина, хрустальные плечи, которые трескаются от тяжести собственной вины прямо сейчас, и Гена опускает голову, глубоко вдыхая.       Да ты ж его чуть собственными руками не прикончил, дорогуша, заткнись, бога ради.              Он не знает, зачем — но обнимает Славу, как в тот первый раз — обхватывает шею, чтобы не свалиться, и прячет лицо в складках собственной куртки.              Только не плачь, только этого не хватало, давай, Гена, ты мужик — сдержи хоть одно своё обещание, Гена.              — Слав, — он сильнее прижимается к все ещё слишком сильному для сломанного настолько Славе, и шепчет — горло, почему-то, дико саднит, — прости, Слав, я такой кретин, Слава…              Слава почти прижимает Гену спиной к стене, когда наваливается на него, обхватывая дрожащими руками за пояс.              Слез уже не остаётся, но его всё ещё потряхивает будто бы в беззвучных рыданиях — он дрожит, как осенний лист, и старается не упасть — ноги делают удивительные настойчивые попытки подкоситься — то ли от состояния Славы, то ли от слов Гены, потому что поверить в реальность происходящего оказывается трудно.              — Всё хорошо, Ген, всё хорошо, — просто выдыхает Слава ему на ухо сбивающимся, пьяным, совершенно надрывным шепотом, и никогда никакие слова не давались ему так тяжело. — Я в порядке, — да, Слава, ты в порядке — в порядке, когда уже через три недели после предыдущей встречи с Геной переходишь на дрянь пожестче, потому что другая уже не помогает. Уже не помогает бороться с болью.       В порядке, когда слоняешься по квартире угашенный и вены выворачивает — хочется бить руками по стенам и молить о помиловании и прощении.       В порядке, когда всё твоё существование зацикливается на одном человеке.       Да, Слава, ты в порядке, если Гена этого хочет.              Для него ты не просто в порядке — для него ты всегда и везде — всё что угодно.              — Только не вини себя, ладно? — Слава прижимается скулой к виску Гены и прикрывает глаза. Прикасаться к Гене — уже за чудо. Уже за дар, которого он не заслуживает. — Ты не виноват, — слова и слоги путаются, потому что язык не слушается, но заткнуться Слава не может. Не тогда, когда Гена так близко (Слава сгорает). — Я пропащий уже. Мне недолго осталось, — он хмыкает и чуть сдвигает голову, пытаясь найти щекой щеку Гены. — Не волнуйся за меня. Я… смирился как-то, — перед смертью не надышишься, верно? Вот и Слава не может, отчаянно хватаясь за любую возможность продлить прикосновение Гены. Он трется носом об его шею — слишком по-хозяйски, Слава — ни разу не заслужил, но неужели несчастный человек хоть один раз не может позволить себе такую слабость? — Ты не виноват. Ты не виноват, — повторяет Слава и целует Гену в висок.              — Я мудак, Слав, — сообщает ему Гена, из Гены по ниточкам вытягивают жилы, чтобы Гена сдох уже от чувства вины (он не против, быстрее бы только) и продолжает: — просто ЧСВшный мудак, который нихрена не видит, кроме себя, и то, что происходит с тобой… — Гена даже подумать не берется о том, настолько Славе херово прямо сейчас, пока Гена разводит сопли, — это я виноват, и мне, — Гена чуть дергается, когда чувствует дыхание Славы на своей шее, и не выдерживает — чуть не воет, — Слав, я пиздец сожалею, я не знаю, как сказать, просто, Слав, я… — Гена затыкается, и беспомощно смотрит в потолок, отрывая голову от Славиного плеча, и ему кажется, что самое настоящее чудо прямо сейчас — что они оба не навернулись, потому что Славу трясет, что пиздец — да и сам Гена еле держится на ногах, хватаясь за Славу, потому что сейчас он его единственная опора.              — Не говори так, — усмехается Слава, потираясь носом о его волосы. — Я люблю тебя, Ген. И этого уже не изменить, — дыхание сбивается, Славу ведёт — всё-таки, он словил неудачный трип, ноги подкашиваются — он отцепляется от Гены, ему дается это невероятно сложно, и делает пару шагов вбок — опускается на пол, облокачиваясь затылком о стену и вытягивая ноги. — Это моё наказание, проклятье, и самая лучшая вещь, которая могла со мной произойти, — шепчет он, потому что сил не остаётся. — Любить тебя — это все равно, что стоять на краю обрыва, зная, что прыгнешь. Но пока есть возможность — наслаждаешься моментом. Свободу чувствуешь, ветерочек в волосах, чистый горный воздух. Жить даже хочется. А потом ты срываешься, — Слава почти безумно смеется, клонясь в бок. — Но чувств не видел я круче этой любви к тебе, — смех превращается в грустную улыбку, и он поднимает глаза на Гену. — Как бы ни старались — ни я, ни ты — этого уже не изменить. Я уже иду на дно, Ген. Без тебя я иду на дно. Так оставь меня, ты всё равно меня не любишь, дай хоть сдохнуть нормально. Дай хоть сдохнуть, не чувствуя боли, — дрожащим руками он шарит по карманам в поисках — не трудно догадаться — очередной дозы — и он, наверное, сошел с ума. — Ты не представляешь, каково это — каждый раз видеть тебя и знать, что ты никогда не будешь рядом, — в пальцах его появляется какой-то скомканный пакетик (шприцы?).              Гене буквально рвет крышу от слов Славы — Гена сходит с ума — неиллюзорно, «безответно влюблённый» — и Гена самый большой долбоеб на свете, честно — так долго выстраивать свой ебаный Аркхем, свою ебаную (ледяную) крепость, чтобы никто не трогал, чтобы Слава больше не сделал больно — и так все порушить, сдаться, просто потому что Гена все ещё тот самый сопливый, ветреный и сумасшедший, как в 19, Гена все ещё (бесконечно, всегда) любит Славу (Слава ещё больший долбоеб, потому что поверил в абсолютную бесчувственность Гены), хоть он блядь прям тут обколется.       Гену потряхивает, ебашит, как молнией, и он закрывает лицо руками, глубоко дышит — пытается успокоиться, у него, конечно, не выходит — Гена слишком долго пытался заглушить в себе какие-либо чувства, и сейчас они рвутся наружу — все разом, цунами накрывает с головой, и Гене кажется, что он сейчас захлебнется — воздуха не хватает (дайте хоть раз вдохнуть).              Слава как-то оглушенно на него смотрит, а Гена все ещё трясется, а потом начинает смеяться — безумно, просто не может остановиться — ебучая истеричка, пожалуйста, сходи к психиатру — Гена практически валится напротив Славы на стерильно (хоть одна хорошая привычка появилась) чистый пол и смотрит ему в глаза.        Славе должно быть страшно, потому что (первый раз в жизни) глаза Гены горят по-настоящему безумно, и он снова прижимается к Славе — и, кажется, у него глаза слезятся, он шмыгает носом (просто у меня аллергия на собственный идиотизм) и не перестаёт изредка посмеиваться, рассеянно моргая, все ещё не может справиться с эмоциями (почему их так много, Слав, я не могу дышать):              — Слав, ты дебил (потому что стольким пожертвовал) и я дебил (потому что этого не увидел), — Гена снова смеётся, — я люблю тебя, просто задыхаюсь от неё, видишь? — Гена на секунду отрывается от него, чтобы посмотреть в глаза, Слава, кажется, удивляется, и Гена прячет лицо снова, — я вот прямо сейчас тебя люблю. Сейчас и всегда, Слав, — в Гене что-то с мерзким хрустом ломается, Гена почти с облегчением понимает, что это его уебанские принципы, — вот мне всего двадцать четыре, а я уже пытался нихрена не чувствовать, как эта хуйня вообще называется? — бормочет Гена, — И у меня даже получалось, знаешь, — почти хвастается Гена, всхлипывает, но слез нет — он просто снова заходится в приступе истерики, — а потом ты пришёл и все… И всё.              Из Гены рвутся слова, до смешного простые — не те драгоценные камни, которые он собирает всю жизнь, а простое, недостойное всего его ЧСВ — зато правдивое, правдивей всей его жизни, — я тебя люблю, Слав.                     Слава снова плачет, вжимаясь в Гену всем телом (от Славы остается только череп да кости, но Славе не жаль).              — Я сплю? Скажи, что это не сон, — Славу трясет, он не может остановиться, часто моргает и, кажется, задыхается, — скажи, что когда я очнусь, ты не исчезнешь? Скажи это, и я не буду колоться, — он цепляется за Гену отчаянно и надломано — он провел месяцы вдали от него, а если брать масштабнее — годы, — потому что любить тебя очень больно. Но не любить — больнее в тысячу раз.              — Ещё раз назовешь меня глюком, и я тебя ударю, — Гена пытается дрожащими руками стереть Славины слёзы, в итоге чуть не выбивает ему глаз, смеётся, и касается его лба губами, как делала мама, когда Гене было плохо, — я не исчезну, Слав.       Все что происходит на данный момент, это лучшее, потому что хуже и быть не может — два (почти) взрослых мужика поочередно устраивают истерики с признаниями в чистой и светлой, и никто даже не пытается их остановить, но не в этом ли весь смысл любви, да? — Я не настолько доверяю тебе, чтобы причинить боль, — вслух вспоминает цитату из какой-то книги Гена, и понимает, что так и есть — никакой боли, Слава, никакой боли.              Гена думает, что в качестве любви всей жизни (на эту роль его, похоже, и выбрал Слава) он весьма сомнительный, ненадежный и малопривлекательный субъект, однако Славу, вот, не остановило, и Гене приходится штопать (там нечему рваться, Ген) его разорванное (наркотой и любовью, два главных палача безнадежных романтиков) в клочья сердце. И Гена надеется, что у него получится, а если нет — он попытается снова, и сделает это.       Рано или поздно, так или иначе.              Проходит с минуту молчания, Слава, видимо, осознает, а Гена ждёт ответа.              — Слав? — невнятное мычание в ответ, — а нахуя это все?              Гена, конечно, имеет в виду эту выстраданную и кривую (слишком много ошибок для двух людей) любовь, Гена, конечно надеется, что Слава поймёт.              — Не знаю, — честно отвечает Слава, и на его лице расцветает настоящая, честная, искренняя и бесконечно счастливая улыбка, когда до него, наконец, доходит суть сказанных Геной слов.       Слезы высыхают — потому что Гена стер их одним своим прикосновением, спалил своей теплотой и любовью, и Славе хочется глупо смеяться от переполняющих эмоций и эйфории, хочется обнять весь мир.       И он обнимает Гену — потому что Гена и есть для него — весь мир. Наполненный болью и ошибками, взлетами и падениями, радостями и печалями — несовершенный, как он есть.       Но Слава бы не выдумал для себя мира прекраснее.       Даже если бы захотел.       Но он и не хочет.       Он лишь поближе прижимает к себе Гену, утопая в этих объятиях — и в своей безграничной любви.       — Правда, не знаю, — повторяет Слава, поправляя челку Гены — она теперь не столь длинная, как три года назад, и больше не лезет в глаза, но эти своеобразные проявления нежности и заботы, видимо, остаются привычкой даже спустя столько лет — всё это время он безумно хотел хотя бы иметь возможность совершить этот простой жест и вот, наконец, приводит желание в действие. — Зато точно знаю, что если и ступаю на одни и те же грабли, — тут он медлит и чуть отстраняется — обхватывает своими большими ладонями скулы Гены, смотрит ему прямо в глаза и заканчивает, возможно, самую важную и нужную им обоим реплику, прежде чем увлечь в долгий, бесконечный поцелуй из разряда тех, что решают всё и ставят точку, точку под названием «я тебя люблю, и никуда ты от этого не денешься». — Если и ступаю на одни и те же грабли, — повторяет он снова, замечая в глазах напротив именно то, что хотел, что должен был увидеть. — То эти грабли — мои любимые.