Я всё соврал

      Они встречаются совершенно неожиданно: на какой-то уебанской тусе — его туда зазвал Замай, я тебя прокляну, татарская сучара — потому что весь антихайп почти в полном составе находится там, и, конечно, главный его символ — маскот, сказал бы Гена — тоже тут, и если он не бухой, то объебанный — Гена просто хочет вызвать такси и заходит в спальню — кажется, Гене похрен, потому что пьяные крики Замая «Нахуй Букера», смешиваются со вторящими ему «Нахуй Замая», собственно, от самого Феди.              Гена прижимает трубку к уху, а потом, когда оглядывает комнату, отменяет заказ.              Что ж, это должно было произойти — рано или поздно, так или иначе: Слава невнятно мычит, чтобы Гена не включал свет — Гена посылает его к черту. Гену накрывает, потому что страдания, как и наркота, имеет чисто накопительный эффект, потому что Гена думает, Слава Карелин — уебан, но вместе с тем у Гены не исчезает, вот уже сколько лет, чувство совершенной влюбленности в этого уебана, мама бы не одобрила его выбор, и Гене сейчас тоже не очень, потому что Слава убивает в Гене веру в человечество в своем лице, Слава каждым своим действием показывает, что может сделать один человек с другим — разрушить до основания.       Гена садится на пол, между Славиных ног, протягивает ему за спину свои, и интересуется, не отрываясь от телефона:       — Поговорим?              Слава молчит, даже не пытаясь что-то сказать; свет режет глаза только Гене, потому что Слава все ещё в очках — Гена считает, что это несправедливо, снимает с него очки и надевает себе на макушку, повторяет вопрос.              Слава молчит — только поднимает взгляд, и Гене не то выть, не то въебать ему хочется, хотя Гена знает, что Слава плотняком ширяется.              Слава совершенно объебан — Гена совершенно несчастен. Гена наклоняется поближе, Гене хочется Славы коснуться, но тут не стоит спешить — тут как с бомбой, одно неточное движение и все разрушится, забирая с собой чужие жизни. Поэтому Гена просто пытается углядеть в Славиных глазах хоть что-то (у Гены в глазах от ненависти — ни следа, только искреннее желание въебать и обнять, и все это в равных пропорциях).              Слава шарахается (Гена слишком близко, и от его близости — так горячо, будто Слава попал на солнце, будто сейчас сгорит заживо) как от удара — хотя шарахается, конечно, громко сказано — он не в том состоянии, чтобы совершать какие-то резкие телодвижения.              Но по крайней мере он старается — почти не осознавая, что происходит.       Все, что он чувствует — это только боль.       Вот уже месяц, два, три — или это года? — ему уже кажется, что всегда — Слава правда не может вспомнить, когда ее не чувствовал.       Вроде бы пора привыкнуть — человек-подлец ведь ко всему привыкает, но он… не привык до сих пор.       Может потому что действительно… по-настоящему?              Славе так больно, что хочется стереться в порошок, превратиться в пыль и развеяться по ветру. Может тогда станет легче?       Слава не уверен — Слава хочет сбежать, потому что ему плохо — плохо без Гены, даже когда он рядом — потому что знает, что Гена может сейчас и рядом, но Гена — не его.              Мутный взгляд слабо на чём-то фокусируется: картинка разъезжается, словно мир машет ему ручкой и уплывает куда-то далеко — может всё-таки принял слишком много?              А потом Слава понимает, что это слезы делают попытку — вполне удачную — покатиться из глаз; эти слезы душат, мешают дышать, и если сейчас же их не остановить — то есть, не избавиться от причины этих слез — то остановить их не получится еще очень долго — по крайней мере, пожалуй, до конца трипа.       И он делает попытку, прилагает чудовищное усилие и отрывается от своего места — мир кружится и вращается — Слава теряет равновесие и цепляется рукой за какую-то полку — кажется, что-то падает и бьётся — возможно даже Славино сердце, в очередной раз — но Слава убегает — вернее, выползает из заточения этой комнаты.              Может быть им с Геной действительно слишком тесно в одном помещении? Может, так оно всё и должно быть?              Почему иначе Слава сейчас хоть ползком, хоть как-то пытается убраться от Гены подальше, находясь в реально жутком состоянии?       Может быть просто не может выносить тех чувств, что читаются в его глазах, может боится прочитать в них осуждение?              Смешно, потому что это из-за Гены Слава дошел до такого — он закидывается почти каждый день (каждый день видел осуждающий взгляд Гены — фантомный, но режущий по больному), а если и нет — то алкоголь всегда приходит на помощь.       Это всё было из-за Гены.       По большому счету всё всегда было из-за Гены.              Слава не понимает, где находится, и абсолютно дезориентируется в пространстве, потому что его накрывает новая волна трипа.       Он падает около какой-то стены, ударяясь спиной, но резкой боли как таковой не чувствует, конечно же — в глаза слепит свет из соседнего помещения, и его глазам (зачем у него забрали очки?) невыносимо (и невыносимо не только глазам) — и он хнычет, как маленький ребенок, и обхватывает коленки руками, пряча в них лицо.       Может быть так он сможет защититься от мира? Может так его никто не тронет?       Или, может, его кто-то спасет?              Гена подавляет в себе нервную, истерическую улыбку — нихрена не уместную — потому что Слава в жёстком трипе, со Славой надо что-то делать, а Гена пытается не смеяться, глядя на его поползновения, и ему правда стыдно (в отношении всего, что связано со Славой, заметим), и он задумывается — скорее даже обдумывает — дальнейший план действий, и упускает Славу из виду, а он быстрый, даже когда под чем-то — вот почему Редо ему тогда не дал пиздюлей.       Гена вываливается в коридор, отказываясь от идеи такси; пешком, только пешком — дворами и подворотнями, время около часу ночи, доберутся, дай бог, к утру.              Слава плачет, и чёрт, это не разрывает Генино сердце, потому что (его нет) Гена сам переживал такое, и это нормально.       Только вот Гене никто не пытался помочь, Гене разрывает шаблон (Гена не хотел этого, ему тоже нужна была помощь, вот только никто не пришёл), и Слава, кажется, объебанный и рыдающий, прямо перед ним, удивительно честный, конечно не по своей воле, в коридоре около прихожей, что ж, не придётся далеко тащить.       Гена присаживается напротив, опуская ладони на его колени, Гена ждёт, но Слава не реагирует.              — Слав, — тихо зовёт, Слава, наконец, отрывает голову от коленей, смотрит выжидающе, неосознанно, как на какое-то чудо, ебаное из тебя чудо, Ген, и Гена говорит, тихо, но с расчетом на то, что Слава услышит, Гена резко наклоняется к его лицу, прижимаясь скулой к Славиному виску: — Пошли с этой уебанской тусы, — Гена встает и оттряхивает колени, протягивает Славе руку, и тот обхватывает её дрожащими пальцами — Гена чуть не валится под его весом; в коридор выглядывает Андрей, и Гене приходится самозабвенно пиздеть:              — Выведу вашего маскота на улицу, — нахер балконы, — продышаться, а то парню плохо, — Гена улыбается и просит дядю с небес о том, чтобы Замай не увидел Славины очки на его макушке, он и не видит, бормочет полупьяно:              — Будет брыкаться и биться — попросту вставь ему кляп, — Гена смутно узнает строчки из песни, которую слышал недавно, кивает и с облегчением выдыхает, когда Замай закрывает дверь.              — Эй, радость моя, — зовёт Гена, когда они выползают — спасибо дяде на небе за работающий лифт — из дома, Гена пытается поставить Славу ровно, выходит, если честно, не очень — откровенно херово — но Гена верит в себя, и в Славу, — идти можешь, или побежим? — Слава кивает головой, и Гена хватает его за руку, надо ж, Гена, а ты настоящий пидорас, самый каноничный, но всем ли не похуй — ладони у Славы горячие и сухие, и Гена вспоминает, как Слава так же тащил его в Третьяковку — Гена тогда порвал кеды, и чуть не убил Славу (тот успел загладить вину), и Гене сейчас охренительно хорошо, потому что Слава не вырывается — покорно идёт, спотыкаясь, стучит зубами, то ли от холода, то ли от принятой наркоты — Гена, ты долбоеб, раз даже его куртку не взял — приходится отдавать свою. Через сорок минут, когда уже половина — удивительно, что Гена настолько спешит домой, а если оглянуться за его спину, то уже не удивительно. Слава блюет в ближайшую урну, и Гена все ещё держит его за ручку, так опизденеть трогательно (любовь это когда ты держишь (добровольно) за ручку блюющего наркомана в жёстком трипе), Слава устало опускается, падает на скамейку, и Гене приходится его поддерживать — Слава, наконец, слегка сжимает его пальцы в ответ, приходит в себя, вроде:              — Скоро в путь, радость моя, — говорит ему Гена.