Откровения эльфийского бога.

Его пальцы крепко сжимают тонкое запястье. Руки дрожат, но хватка не слабеет, прижимает с трепетом ладошку к своей груди, стараясь подавить мерзкий комок в горле, который душит, как удавка на шее. Губы дрожат, а в глазах все еще мелькает огонек надежды. -Венан. – шепчет тихо. Дождь колотит по ржавым крышам громче, чем звучит его голос, выбивая ритм подобно боевым барабанам, зарывается каплями в пыльную землю. И ему хочется выть, запрокинув голову, подставляя лицо ледяным отрезвляющим каплям. Вопрошая небо «за что». Немой вопрос встревает в его голову, как арматура, пронзая болью, доводя до дрожи. А ее тело слабеет, пальцы не сжимают так крепко его руку, постепенно выскальзывая из хватки. Еще не так давно искрившиеся жизнью и уверенностью глаза ее тускнеют, блеск уходит из них, ускользая вместе с покидающей тело душой. На бледных губах, перепачканных в крови застывает слабая улыбка и вот из последних сил, она тянет к нему руку, касаясь щеки лишь кончиками пальцев -Береги себя, мой волк. И беги. Ее голос все слабее, с легкой хрипотцой. Безвольно роняет хрупкую ладошку на его колени, а глаза стекленеют. У мужчины внутри все сжимается от боли, пронзившей его. Он стискивает зубы и прижимает холодную руку к своей щеке, сдерживая слезы. Но разве стыдно сейчас плакать? Статная фигура склоняется над хрупким девичьим тельцем. Он обнимает ее, втягивая холодный воздух сквозь зубы, закрывает ее глаза легким движением руки и после резко встает, поднимая с грязной земли дробовик. Щелчок затвора прорывается сквозь шум дождя, пустые гильзы со звоном упали на землю, погружаясь в мокрый песок. Солас бросает последний взгляд на тело возлюбленной и поправляет укрепленный железными пластинами плащ, направляясь мимо сваленных в груды хлама некогда нужных бытовых вещей. Впереди перед ним голодная Пустошь, позади – горящее болью прошлое, которое никогда не вернется. Он уверенно шагает вперед, втаптывая в землю мусор тяжелыми военными сапогами, а перед глазами мелькают лица его врагов. Этот вечер был особенно холодным. Второй спальник пустовал, лежал в углу, свернутый в рулон. На него не хотелось смотреть, как и на походный рюкзак, стоявший рядом. Сердце все еще разрывалось на части и сотни голодных пастей внутри пожирали одинокую душу, оглашая этот проигрыш леденящим душу воем. Голова гудела, но сон не шел. Хотелось бы закрыть глаза и уйти от этого ужаса, но с той стороны Соласа ждали не менее страшные кошмары. Он ворочался почти всю ночь, терзая себя сотней мыслей. «А если бы…» - самое страшное, что может прийти в голову. «Если бы я успел…», «Если бы я встал под пули…», «Если бы…». Нельзя было допускать таких размышлений, ведь они как медленный яд отравляли его разум. Шорохи снаружи ветхого дома пугали, как никогда раньше, завывание ветра было невыносимым. Лишь под утро мужчина смог уснуть. Изо дня в день, гонимый жаждой расправы и мучившей его боли, Солас шел вперед, пересекая отравленные, жестокие Пустоши, встречаясь с множеством изуродованных тварей. В каждом сражении он заглядывал в глаза этой жуткой твари, матери всего этого уродства, через глаза ее детищ, пустые и такие же кровожадные, слепые к чужому горю. Раны зализывал в укромных местах, пустых домах и подвалах и снова выходил на тропу войны. Пока цель его не была достигнута… Он наткнулся на лагерь рейдеров чисто случайно. Брошенное кострище, еще теплое, окурки и жестяные банки, оставленные после попыток усовершенствовать что-то из личных вещей. Они никогда не отличались аккуратностью и не заметали следы. Крысы этого общества, что роются в своих помойках и нападают стаями, стараясь взять количеством. Солас с презрением пнул одну из жестянок и внимательно осмотрелся, пока не наткнулся взглядом на несколько небольших построек, больше обустроенных для жилья, чем множество здесь. Окопались, засранцы. -Я никогда не бросаю дело на половине пути. – процедил мужчина сквозь зубы, перезаряжая оружие и легким хлопком по бедру проверяя наличие ножа в ножнах. Все было на месте. Он сражался как дикий зверь, глаза которого застилала пелена ярости. Берсерк, не чувствующий боли. В своем диком кровавом танце он был похож на демона, который расправляется со своими жертвами с особой жестокостью. Раскроенные черепа, тела, нашпигованные свинцом, разорванные глотки. Он в центре этого месива, тяжело дыша и глядя на содеянное бешеными глазами, голодными и….пустыми. Четыре наемника, некогда отнявшие жизнь его возлюбленной теперь захлебывались собственной кровью, лежа с застывшим на лице ужасом. Добро пожаловать, дитя Пустошей. Чем ты отличаешься от ее порождений?