Серафим

Что нужно, чтобы стать Стражем? Победить своего врага и заточить его. А как становятся Предателями? Обманывают? Сбегают? Выпускают собственными руками… Освобождают из тюрьмы, позволив себе обмануться, позволив поверить, что есть еще шанс. Что она, Фрея, последний шаман скаалов, не единственная и все еще может найти поддержку где-то глубоко внутри у другого; все еще может выпустить душу, заточенную под железным забралом воли того, чужого, захватившего тело истинного Довакина… Когда она кладет руку на грудь, немного ниже шеи, между ключиц, то чувствует лишь обжигающую отчаянием пустоту. Плоскую твердость костей под кожей. Амулет скаала пропал. Мирак унес его. Кому же еще. Без амулета она не беззащитна, но верить самой себе без него куда сложнее. Ведь он был единственным, что защищало ее от обмана Мирака, околдовавшего остров и всех, кто на нем. И все-таки не защитило. Невозможно бороться с тем, кто говорит с тобой не магией, но чувствами, движением души… на языке слабости, а не магической силы. Что можно сделать против того, кто способен и на то, и на другое? Даже если… даже если она сама в беспамятстве бросила амулет внизу, в руинах подземного храма, возвращаться за ним – самоубийство. Зная точно, что выпустила она не своего доброго друга, а того, чужого, укравшего другую жизнь и судьбу в Нирне, Фрея как будто надломилась. Внутреннего жара бороться больше не ощущалось. Она перестала быть Стражем, не удержала ношу. Предала всех вокруг и себя, память скаалов и их будущее. Ее друг пришел бы попрощаться как подобает. Он, скорее всего, попрощался бы и затем покинул Солстхейм, потому что у такого, как он, наверняка еще полно несовершенных добрых, или справедливых, или и тех и других дел. Только “Северная дева” до сих пор в порту, хоть и давно отремонтированная. Мало-помалу заполняется эбонитом на продажу. Пассажиров не видно: похоже, рейс планируется грузовой. Ну еще бы. Но разве он, Предатель, не собирается туда, на материк? Разве хоть когда-нибудь Солстхейма ему может стать достаточно? Разве не поэтому до скончания веков над ним был поставлен Страж? Разве Мирак не хочет того, от чего Фрея так пыталась его удержать?

***

Жизнь пугающе не меняется. День за днем миру всё не приходит конец. Всё идет своим чередом. Скаалы больше не вспоминают о Мираке. Темные эльфы в Вороньей Скале и думать забыли о странных снах, где к ним обращался неумолимый голос, густой, глубокий, резонирующий под золотой маской. Теперь Фрея ищет его сама. И, казалось бы, это просто: она знает его наизусть. Но кажется, будто Мирак теперь сам избегает с ней встреч. Либо она все-таки ничего на самом деле не знает. И никогда не знала. По-прежнему маленькая потерянная девочка, одна в звенящей пустоте, без защиты, без поддержки, без помощи. Без родителей, без наставника: все, один за другим, покинули деревню навсегда. Без пути. Что теперь? Кто она теперь? Снова спускаясь в давящее, душное подземелье храма, Фрея в очередной раз полагает, что наверх не вернется. Но на сей раз это кажется благом, нежели платой за доброе дело. Страшно думать об этом – но эта же мысль и подгоняет ее. Вот-вот она поймет, что ей предначертано судьбой. Вот-вот всё разрешится. Может быть, внизу она найдет свой амулет. Может – найдет и того, кто забрал его у нее. Может, там, в глубине, в сплошном камне острова, на нее вновь снизойдет сила Солстхейма, и она наконец-то сможет снова различить свой путь. Так тяжело больше не знать, зачем ты здесь, зачем ты этому миру, если не ради ясной высшей цели. – Ты ищешь меня, чтобы снять свое заклинание. – Когда она уходит достаточно глубоко, голос Мирака вдруг доносится откуда-то из-за спины. Он не похож на тот, каким его описывали люди скаалов звучавшим в своих снах. Этот голос ей знаком. Этот голос… когда-то внушал ей спокойствие и защищенность. – Я бы не стала этого делать, – отзывается Фрея, не оборачиваясь: это бесполезно. Пока он не пожелает, она его не найдет. – Вот как? – и, похоже, он едва ли не впервые искренне удивлен. – Заклинание больше не имеет смысла. Ущерб уже нанесен. – Кому? – Мне. Фрея зажмуривается. Выдыхает: – Я не должна была думать о себе. Но я только и делала, что гонялась за собственным слепым гневом. А думала, что за тобой. Ты забрал у меня всё. Твой хозяин… – она слышит сердитый вздох, но не может этому порадоваться – нет ни сил, ни возможности: – Он отнял у меня нашего шамана, моего отца. Ты отнял у мира последнего Драконорожденного. После того, что ты заставил меня сделать, я больше не знаю, кто я. Но… – и дальше она, как бы ни хотела, не может говорить. Потому что это означает признать вслух, что всё произошедшее… возможно… к лучшему? Перемены в Драконорожденном мир, похоже, не заметил… а что касается ее собственной жизни… Она впервые за долгое время начала задумываться о том, чего хочет она сама?.. Это не значит, что она прощает. Нет, нисколько. Наверное, просто больше нет сил ненавидеть. Наверное, до нее наконец дошло, что ненавидеть ей нельзя. Это и делает ее такой слабой… и слабость вынуждает ее совершать ошибки. Фрея еще раз вздыхает и садится на колени, глядя перед собой, в пол: – Ты победил. Я ухожу с твоего пути. Надеюсь, ты доволен. В ответ ей в ушах звенит тишина.

***

Мирак уже ждет ее в доме шамана скаалов, когда Фрея все-таки возвращается домой. – Кажется, это твое, – окликает он, кивая на стол, когда Фрея молча скользит по незваному гостю взглядом. На столе кучкой шнурков и бусин лежит донельзя знакомый предмет. – Мое, – соглашается она и выглядывает в окно. Оборачивается: – Что-то еще? Нет? Тогда уходи. – Здесь стало так чуждо, – вдруг негромко говорит Мирак и опускает вдоль туловища руки, прежде скрещенные на груди. Знакомое лицо вдруг смягчается. Это не прежняя мимика того, былого Довакина, но она непривычно… понимающая. Кажется, в глазах даже заметен отблеск сочувствия: – Солстхейм теперь и для тебя – странное место. Но дело в том, что поменялась ты сама. – Хочешь позвать с собой? – Я здесь как раз за этим. – Ради связи с Солстхеймом, чтобы не оборвалось мое заклинание? – Впечатляет. Стоило признать в себе изъян, и вся сила шамана вернулась к тебе? – Мирак щурится и слегка улыбается. Кажется, ему нравится, пусть даже он и несколько удивлен. Но сейчас, с чистым и пустым разумом, шаманка и впрямь читает его намерения, как раскрытую книгу. Вопрос, надолго ли. И другой: а нужно ли ей это? Кажется, обманываться порой не так уж и плохо. Но только порой. – Выходит, что так, – отвечает она вслух. – Два запрета: не прикасайся ко мне и не прикидывайся тем, кем ты не являешься. Тогда я пойду с тобой. Он страдальчески изгибает брови, точно собирается иронично сказать: “Только не приноси себя в жертву!”, – но сдерживается и просто кивает. Тогда Фрея кивает в ответ. – Я покажу тебе мир, о котором ты не знала, и ты увидишь его моими глазами. Может, сейчас тебе не понять, но тебе это нужно, дочь скаалов. Это мой дар тебе взамен. Он не покидает дом до тех пор, пока Фрея не собирает свои немногочисленные вещи. Они уходят из деревни скаалов – навсегда – за три часа до заката.