Серафим

Его поведение меняется. Это происходит с цикличным постоянством. Иногда Мирак, глядя на нее знакомыми глазами, но чужим, снисходительно-понимающим и пугающе привычным уже взглядом, то предлагает воду (и она берет), то заводит свои заунывные миссионерские беседы, то едва заметным жестом зажигает “свет свечи” взамен погасшего. Синеватая, неуютная сфера невесомо плавает под потолком, излучая волны холодного света. Иногда он куда-то уходит – куда-то в темноту, оставляя “свет свечи” позади, оставляя Фрее магический фонарик, парящий под сводчатым потолком. Это не следящее заклинание, потому что бежать отсюда все равно некуда. Мирак раз за разом утверждает, что ему не хватит сил пробить собственный выход. Без ее помощи, конечно. (Она не станет ему помогать.) Всякий раз Фрее кажется, что он пытается найти какой-нибудь иной путь наружу – и что он совершенно точно сделает это и уйдет, и бросит ее здесь. Ему нет никаких причин ее спасать. Однако же, давно убил бы, если бы захотел. Ему явно нужно иное; он говорил что. Сила Солстхейма. Фрея – ключ. Но у него вовсе не так мало времени, как он привык ее убеждать. Яркая, уверенная магия, творимая недрогнувшей рукой; выверенные жесты, твердый шаг. Всё дает понять, что страдающий взгляд, капли пота на бледном лице – игра. Мирак на самом деле держится лучше, чем заставляет ее думать. А иногда он на ровном месте спотыкается и валится с ног, и ей кажется, что его плечи дрожат, а дыхание сбивается. Как будто… как будто кто-то там, внутри, за сталью чужой воли, еще жив и ждет помощи. Ее помощи. Мирак достаточно умен, чтобы сыграть с ней в игру. Он делал это с самого первого дня, как они повстречались, с момента, когда Фрея узнала по глазам, ставшим бесконечно чужими, что Мирак победил, а ее друг больше никогда не вернется. Мирак позволил ей верить, что она права. Может, она ошибалась?.. Сворачиваясь клубком на предложенной ей постели: лежанка какого-то культиста из некогда облюбовавших подземные уровни храма, – Фрея смотрит в стену и пытается не уснуть. Амулет скаала впивается ей в кожу, когда она стискивает ладонь, раз за разом, чтобы не потерять над собой контроль. Сколько времени прошло, неизвестно: под землей считать его невозможно. Мерилом здесь не может быть ни усталость, ни жажда, ничего. Да и место наверняка заколдовано. Рано или поздно оно окончательно сведет ее с ума. Если раньше этого не сделает… всё остальное. Сдавленное, срывающееся дыхание заполняет ее уши и не дает думать ни о чем больше, когда Фрея слышит его в почти полной тишине. Если она не спать себя заставляет, то Мирак, кажется, и впрямь на это не способен. Иногда он держится безукоризненно, но иногда… Всё выглядит так, будто он прячет от нее слабость, но одновременно позволяет ей слышать… Нет. Это слишком сложная игра. Ему незачем выпячивать слабость. Скорее, он просто не знает… что она знает. Как будто не на своих ногах, Фрея поднимается и подходит к нему. Свернувшийся в клубок, Мирак лежит на боку, прижимаясь щекой и виском к каменному полу; остальное тело лежит на подстилке для сна. Кажется, что руки и ноги стянуло судорогой, так тесно они подведены друг к другу. Он смотрит в одну точку. Под глазами вырисовываются отчетливые синеватые круги. Кажется, что он ее не видит. Фрея вздыхает и зовет его по прежнему имени – и нервно поводит плечами, будто испугавшись звука собственного голоса. Он, похоже, не слышит, хотя ей кажется, что его судорожное дыхание становится немного ровнее. Фрея тянется к нему, ища в плотном клубке костенеющих прохладных конечностей его пальцы. Может быть, сейчас, когда связь тела с миром жизни, похоже, подходит к концу, предельно тонка и остра, она сможет помочь тому, другому… Фрея закрывает глаза, мысленно призывая, притягивая к себе кости земли, магию древнего камня, в котором они заключены; энергия Солстхейма откликается легко и податливо, точно ждала этого всю ее жизнь. Другой рукой Фрея снимает через голову шнурок с амулетом скаала: наученный ее паранойей, он может не признать в былом друге достойного помощи и помешать возвращению. Сквозь шум крови в ушах и тугое плетение магии она ощущает, как чужие пальцы сперва выскальзывают из ее руки, а затем – с неумолимой силой сжимаются вокруг запястья. Судорожное чужое дыхание не теряет в темпе, но становится легче. Воздух больше не звенит в чужом горле, как предсмертный звериный стон. Что бы она сейчас ни творила своими руками: спасение или гибель мира, – у нее получается возвращать человека с грани в русло жизни. Фрея не помнит, что происходит дальше. Внезапно она осознает себя на улице, под бездонным звездным небом. Она лежит на камнях во дворе храма, близ Камня Дерева; каменный столп ее предков, некогда окутанный ярким синим свечением, теперь едва-едва источает эманации зеленоватого цвета. Здесь она одна. И здесь так холодно. Ей кажется, что в ушах все еще звучит благодарность. Голос такой знакомый… но из-за того, что тембр у них обоих, Мирака и ее былого друга, по определенной причине одинаков, она никак не может понять, кто говорил этим голосом, кто благодарил ее за спасение; кто вынес ее из подземелья и оставил рядом с камнем Силы, а сам скрылся в ночи. Фрея едва может пошевелиться. Ей хочется спать. Нужно встать, иначе она замерзнет во сне насмерть… чужие руки вдруг подхватывают ее и ставят на ноги. Глянув по сторонам, Фрея узнает соплеменников – и шагает, ведомая ими, назад в деревню скаалов. Только дома, едва осознавая реальность уходящим в сон разумом, она вспоминает, что амулета с ней больше нет.