Восемнадцатое июня

Однажды три месяца назад над ними взошло солнце. В один теплый летний день. День, когда над ними было бескрайнее ясное небо лазурного оттенка с почти белым, сияющим диском солнца над головой. Это было восемнадцатого июня. С того дня солнце так и не заходило. Им казалось, что день сменял ночь, но на самом деле нет. На самом деле этот день закончился сегодня — восемнадцатого сентября в четыре часа дня. Она была всюду. Кровь была всюду. Да, она была всюду. В этот раз не только чужая, но и своя собственная. Она текла с царапин на пробитых руках, просачивалась сквозь порванный кем-то бронежилет, она выливалась багровым потоком изо рта. Итачи ощущал, как она капает с его подбородка, как она металлом наполняется под языком, под опухшей нижней губой, переливаясь через нее. Ее было слишком много. От нее невозможно было отплеваться. Она заполняла нос. Она была на руках. Она была на ногах. Она была на полу, и в этой луже сидел сам Итачи. Без сил. Без ощущения боли. Без понимания. Без чувств. Итачи не понимал, почему все еще сжимает в руках свой грязный меч. Почему держит зверски болящие глаза открытыми, ведь они все равно уже ничего не видят, лишь мутное, расплывчатое стекло перед собой. Стекло того, что отделяет его теперь от них всех. От этого мира. Кровь под губой снова переполнилась, вылилась, сбежала по подбородку, когда Итачи услышал их. Их гул. Кого их — он не понимал и не знал, он ничего не видел и не слышал. Это были они — просто они. Без лиц, без голосов, без имен, без всего. А было ли сейчас лицо у Итачи? Голос? Имя? Что-то, кроме крови на руках и во рту? Чужой — на руках. Своей — во рту. Что-то еще существовало? Было ли что-то у него сейчас? Сейчас, когда все закончилось, как они все и молились все три месяца. Было ли что-то у тех, кто наконец-то в ужасе и шоке зашел сюда, в эти темные своды, на очередное бесполезное кладбище их мира шиноби. Их ненависти. Их боли. Их надежд. Их метаний. Их сомнений. Их долга. Их любви. Какая разница. Теперь у них разные миры. Их отделяет стекло — мутное, грязное, в крови. Каждый из них сделал свой выбор. Итачи встал им навстречу из лужи своей же крови, слабо, почти шатаясь. Без сил и желания. Он все еще держал в руках свой окровавленный меч, а они все — там, на другом конце зала, сколько их? — смотрели на него. Они наконец-то пришли за ним. Те, кто был его товарищем. Другом. Одноклассником. Какая разница, кто. Какая разница. Главное, что они тут. Они пришли за ним. Но Итачи не будет сопротивляться. Он не убежит. Не будет лгать. Он все еще их шиноби и все еще уважает их. Ему лишь все равно. Он уже по другую сторону. Он видит все со стороны, издалека, с мягкой улыбкой на губах, с пониманием, с осознанием, без злобы, без ненависти, с благодарностью. Они что-то говорили ему. Итачи не слышал. Вернее, слышал, но не понимал, не мог понять, хотя пытался изо всех сил. Итачи не понимал их языка и их криков. Вдруг разучился делать это. Он не видел их лиц. Они были мутными — мутными лицами в униформе джоунинов и Анбу. Они что-то говорили. Говорили, говорили, говорили, но что? Что? Что они могут говорить? Черные перчатки были насквозь пропитаны холодной смрадной кровью и теперь намертво присохли к коже рук — Итачи внезапно с дрожью и ярким осознанием ощутил это, как и холод каменных сводов, в которых с эхо отражаются их голоса, как и крики умирающих до этого. Итачи взглянул на свои руки — на левую, которую поцеловал ему Саске. Она была грязная, мокрая, холодная, стянутая. Окровавленная. Дрожащая от усталости и боли. Рука, которую поцеловал Саске. Поцелуй, которым он его проклял. Нет, его проклял не этот поцелуй. И даже не тот, самый первый, что был на кухне в день кровавого заката. Нет, Итачи прокляла его собственная одержимость. И внезапно он понял, о чем говорят те люди, которые пришли за ним, которых он ждал, к которым не испытывал ничего, кроме понимания и благодарности. Да, он понял. Он понял, когда взглянул на них с изумлением и непониманием. Итачи вглядывался в каждое из лиц, в каждую пару глаз и с удивлением читал везде одно и то же. Одно и то же. Боже, одно и то же. Они же не понимали его. Они спрашивали, зачем он это сделал. «Зачем?» — самого себя спросил Итачи, все еще с изумлением смотря на них. Зачем? Они, правда, не понимают? Ха… Итачи ощутил, как нечто внутри него треснуло, щелкнуло, хлестануло его по щекам и груди как хлыст, как пощечина, как корявый лед. Он глубоко вздохнул, захлебнувшись в смешке, потом еще раз. Еще раз. Ха. Еще раз. Ха-ха. Ха. Внезапно Итачи разразился громким, булькающим смехом. Его ненормальный смех заглушил даже их крики, даже их приказы и просьбы бросить оружие, закрыть глаза, встать на колени и сдаться им. Ха-ха-ха! Да-да-да, теперь он понимал, Господи, он все понимал, понимал, почему Саске тогда смеялся! Он понимал, почему Саске смеялся, сидя в луже той крови и утонув в своем плаще. Он тогда смеялся так громко, безумно, с бульканьем и хрипом, почти в истерике и бесслезном рыдании от отчаяния, счастья и боли, а теперь так же смеялся Итачи, заходясь в болезненных ощущениях облегчения, принятия, горечи, и, боже мой, он все понимал. Да, он все, все понимал, наконец-то все понимал! Неужели им не ясно, что ему все равно! Все равно, и поэтому он так безумно, радостно смеется. Поэтому он задыхается от этого животного смеха, не видя ничего мутными, слезящимися от боли глазами. Ему все равно! Все равно, когда он бросает свой окровавленный меч. Все равно, когда опускается на разбитые колени, закрывая глаза и послушно протягивая вперед ледяные дрожащие руки, которые через секунду заламывают сразу несколько человек, пригибая его к крови и холодному полу, почти впечатывая туда, как будто он сейчас вырвется из их рук. Все равно, когда его глаза завязывают. Все равно, когда его с пола поднимают несколько пар рук, когда на него смотрят остальные — в шоке, в ужасе, в непонимании, а он сам уже сорвал голос от смеха и теперь только улыбается, когда его толкают, чтобы он шел. Итачи ничего не будет от них скрывать. Он скажет, что, да, он сделал это добровольно. Нет, он не жалеет. Нет, не раскаивается. Да, его решение было взвешено. Да, его решение было принято еще несколько дней назад. Да, Итачи сделал это в здравом рассудке. Потому что все это время он был тем самым единственным, кто мог что-то сделать, как-то остановить все это безумие, любой ценой, любыми путями, только бы все окончилось. И он сделал это. И боже, он счастлив, да, счастлив, вы не поверите, никто не поверит, но он счастлив до безумия! Итачи знает, что он долго не увидит небо. Он знает, что долго не ощутит холод и запах дождя. Он знает, что долго не возьмет в руки оружия. Он знает, что долго не будет купаться в тепле солнечных лучей и вдыхать пыль лесов и сок скошенной травы. Итачи знает, что долго не сможет увидеть тот самый шаринган, сплетенный из летних алых лучей солнца и запаха кровавого заката из душистого табака и полыни. Тот шаринган, которому он отдал свое сердце. Но Итачи справится. Он знал, на что идет. Как знал и Саске, когда-то давно кладя ему на колени окровавленную катану и протектор Скрытого Листа. Сегодня было восемнадцатое сентября, к слову. Самый разгар осени. Отличный осенний день без колючей влажной прохлады, но с бескрайним бледно-голубым небом серебристого оттенка и с почти полупрозрачным мерцающим диском солнца над головой. Итачи продолжал улыбаться, когда его вывели на улицу под шум и гул всеобщего ужаса и непонимания. Ему все равно. Сегодня было восемнадцатое сентября — ровно три месяца с восемнадцатого июня.