Восемнадцатое июня

If they can make a law, Then I can break a law. If I can break a law, Will the law break me? It comes tumbling down again, I can’t comprehend, Is it destiny? A nomadic state. Are you a refugee? No place to call your home. Forever walk alone As the world goes on, Forgotten by the ones you know. (Dropkick Murphys — The outcast) Если они могут создать закон, Тогда я могу преступить закон. Если я преступлю закон, Переступит закон через меня? Все снова летит к чертям, И я не пойму, Это что, судьба? Я опять бродяга, Да, ты же ведь снова беглец? У тебя даже приюта нет. И ты будешь вечно один, Пока мир будет жить, А твои друзья — забывать про тебя. (Dropkick Murphys — Изгнанник) (1) Начало этого ясного летнего дня было слишком хорошим, чтобы в продолжение него можно было ожидать нечто подобное. Поэтому Итачи в ответ только пару раз моргнул, переглянулся с не менее опешившим Какаши и снова взглянул на Цунаде, скрестившую руки перед лицом и напряженно смотрящую на них обоих. — Что? — невольно повысив голос, переспросил Какаши, и Итачи снова перевел взгляд на него: на самом деле он хотел задать тот же вопрос, но почему-то так и не задал его. Озвучить этот простой вопрос было очень сложно, особенно ему. Еще только полчаса назад он, ничего не подозревая, начал готовиться к миссии, на которую должен был отправиться сегодня вечером с Какаши, а теперь стоит здесь и ни черта не понимает, как, впрочем, и все остальные. — Саске убил трех человек из своего отряда на вчерашней миссии, — устало выжала Цунаде монотонным голосом: она говорила это едва ли не десятый раз за утро, и у нее уже не было сил хоть как-то самой реагировать на эти затертые слова. — После он потерял сознание, и оставшиеся члены команды принесли его обратно. Сейчас он находится в госпитале в тяжелом состоянии без сознания. Сегодня было восемнадцатое июня, к слову. Самый разгар лета. Отличный летний день без изнуряющей жары, но с бескрайним ясным небом лазурного оттенка и с почти белым, сияющим диском солнца над головой. Кто мог подумать, что такой прекрасный день окажется настолько же изумительно ужасным? — Что значит, убил? — наконец-то, обрел дар речи Итачи. — Как это произошло? — Шиноби, которые принесли твоего брата в Коноху, сказали, что во время миссии у отряда завязался бой с вражеской группой. Сначала все было как обычно. Саске убил пару противников и ранил одного, был тяжело ранен ими сам, но в какой-то момент он как будто перестал различать своих и чужих, как будто… Они сказали, что он как будто обезумел. Он не слышал криков о том, что убивает своих же, — Цунаде устало откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, смотря прямо в стол. — Его едва получилось остановить, но он потерял много крови, был слаб и почти тут же упал без сознания и так и не очнулся до сих пор. — Я ничего не понимаю! — Какаши небрежно прошелся рукой по волосам и подошел ближе к столу Цунаде, почти в упор смотря в ее серое и хмурое лицо: в отличие от них двоих, она уже пятый час, с семи утра разбиралась с этим делом и была чертовски вымотана и обеспокоена. Настолько, что ее лицо почти ничего не выражало. — Вы хотите сказать, что он в какой-то момент спятил? Вот так внезапно? Ни за что не поверю! — Я не знаю, но похоже на то, — Цунаде снова тяжелым взглядом обвела присутствующих и остановилась на Итачи. — Пока Саске не пришел в себя и мы не обследовали и не допросили его, мы можем только делать предположения. Шиноби из отряда Саске думают, что тот попал под гендзюцу, потому что до встречи с вражеским отрядом он вел себя как обычно, но я не думаю, что, имея шаринган, Саске мог так легко поддаться на иллюзорную технику. Что скажешь, Итачи? Итачи в это время смотрел в огромное квадратное окно во всю стену, которое было позади Цунаде. В него светило то самое яркое летнее солнце, взошедшее восемнадцатого июня, и было видно высокое и далекое, чистое небо, распростертое над деревней, тонущей в полуденном тепле и запахе жасмина — как же в этом году он пах! Белое солнце, сиявшее над огненной, кроваво-красной крышей резиденции Хокаге, жидким серебром покрывало золотистые волосы Цунаде и опаляло своим светом ее левую руку, обтянутую зеленой тканью кофты. И только в этот момент Итачи ощутил, что ему чертовски холодно и тошно. — Саске с трудом поддается даже иллюзорным техникам шарингана. Я один из немногих, кто смог бы поймать его в гендзюцу, — на удивление Какаши, вскинувшего бровь, пусто ответил Итачи, будто все это время был всего лишь непричастным, безразличным сторонним наблюдателем, как, впрочем, и всегда в этой жизни. Но чем дальше продолжался этот странный разговор, тем больше Итачи начинал понимать, что, действительно, из всех возможных гамм эмоций и чувств ощущает только онемение и отупение, не позволяющие ему быть участником того сумасшествия, что творится вокруг. — Он не мог… — но что именно Саске не мог, Итачи так и не озвучил, потому что в эту секунду он и сам не знал, что именно мог и не мог его младший брат, и не знал, что сам думает по этому поводу и что хочет сказать. Наверное, ничего. И это было самым страшным. — Еще предполагают, что оружие, которым ему нанесли первое ранение, было покрыто ядом, который как-то воздействовал на него. Но пока мы не обнаружили в крови Саске яд, я лично занималась этим, так что, — Цунаде тоже не договорила и замолчала, из-под тонких бровей мрачно смотря на Какаши и Итачи. Им всем — особенно этим двоим — было трудно, почти нереально поверить в то, что случилось, но еще труднее было как-то это объяснить. Объяснить так, чтобы это было в пользу Саске. Им всем было понятно, чем могло грозить то, что сделал он. И никто из них троих при всем желании не смог бы помочь ему избежать того. — Он вел себя странно до миссии? Говорил о чем-то подозрительном? В его поведении было что-то необычное? Его что-то волновало? Что угодно, хоть несостоявшееся сватовство брата Казекаге? — спросила Цунаде Итачи. Но тот лишь отстраненно покачал головой. — Нет, — просто ответил он голосом, который сам слышал как будто сквозь толщу воды — далеко и приглушенно. — Все было как обычно. — Тогда я не знаю, что еще предположить. Остается только ждать, когда Саске очнется и сам расскажет, что случилось, — сухо подвела итог Цунаде. Солнце продолжало мирно освещать ее немного неаккуратно собранные волосы и правую часть лица. В этом серебристом свете на чуть загорелом лице Цунаде были видны мелкие, едва заметные морщины, а еще он оттенял голубоватые круги под ее карими глазами — следы позднего сна, раннего пробуждения и беспокойного утра. Как жаль, что это утро оказалось таким обманчивым. — Я уверен, что он объяснит нам свое поведение, и все встанет на свои места, — после недолгой паузы тихо добавил Какаши. Он выглядел очень потерянным, обескураженным и встревоженным, и на фоне почти страшного спокойствия и отрешенности Итачи его беспокойство особенно ярко бросалось в глаза. — Саске не мог убить своих же товарищей в здравом уме и по своей воле, мы все знаем его. Он был моим учеником, и до сих пор он мне как сын. Я могу поручиться за него столько раз, сколько потребуется. Я знаю, что ему нечего бояться и он обязательно докажет свою невиновность. Гораздо важнее сейчас его состояние, да, Итачи? — Какаши, обернувшись через плечо, посмотрел на того как будто в поиске поддержки, но Итачи в ответ только опять кивнул: натянуто, прохладно, сухо и безразлично. Цунаде с сочувствием взглянула на них обоих. — Да, Какаши, состояние Саске заставит вас сильно поволноваться. Он очень плох. У него горячка, глубокое ранение на животе, потеря крови… — начала было она, как Итачи вдруг ее прервал: — Вы уже сообщили об этом нашим родителям? Цунаде кивнула. — Да. Но сначала я хотела поговорить с вами двумя, поэтому пока не стала звать сюда твоих родителей. — Ясно, — ответил Итачи и снова замолчал. Цунаде быстро переглянулась с Какаши и, поймав в его напряженном взгляде ту же тревожную мысль, какую держала в голове и она, вздохнула. Черты ее лица постепенно смягчились, уступив выражению сочувствия и понимания, и уже более непринужденно Цунаде спросила: — Ты хочешь его увидеть, Итачи? — Да, — все так же просто ответил тот, не меняя своей странной интонации, вернее, ее отсутствие. Цунаде выдавила на губах горькую улыбку, вставая со своего кресла. Итачи был не из тех, кто поддается панике и эмоциям в подобных ситуациях, но ни ей, ни Какаши не нужно было приглядываться, чтобы увидеть, что он настолько шокирован и взволнован, что абсолютно ничего не понимает, и это оцепенение даже спасает его от лишних волнений. Они знали, как Итачи относился к своему брату. Даже учитывая то, что он не был тем, кто открыто проявляет свои эмоции и чувства, придерживаясь сдержанности, сложно было не видеть, что Итачи дорожил своим младшим братом, впрочем, как и Саске — им. И Цунаде прекрасно понимала, что Итачи сейчас нужно увидеть его воочию, чтобы прийти в себя, успокоиться и начать трезво осознавать случившееся. Она искренне хотела бы сказать им с Какаши, как и себе самой, что волноваться не о чем, но волноваться было о чем, потому что в любом случае Саске предстояло пройти не одно тяжелейшее и унизительнейшее испытание, к которому они все так или иначе приложат руку, чтобы он снова смог вернуться к прежней жизни. Это безмолвно понимали все. И еще они понимали, что это будет походить едва ли не на самое ужасное предательство, но деревня требовала, чтобы Саске ответил за свой поступок, а они не имели права пойти против своего долга. — Хорошо. Мы сейчас пойд… — но не успела Цунаде закончить, как дверь внезапно с лязгом и грохотом распахнулась, как будто по ней ударили ногой, и в кабинет вместе с порывом сквозняка с запахом жасмина ворвалась Шизуне в расстегнутом больничном халате и, держась за ручку и не пытаясь отдышаться, выпалила на одном дыхании: — Госпожа Цунаде, Саске сбежал! *** Только увидев пустую больничную койку и открытое настежь окно, откуда влетал запах пыли, садовых цветов и летнего тепла, Итачи наконец-то понял, что произошло. Белоснежная кровать была сиротливо пуста, смята и леденяще холодна, одеяло небрежным серым комом лежало тут же на полу: его скидывали судорожно, второпях, едва ли не ногами. Рядом на тумбе пищал какой-то аппарат, около него стояла капельница и до пола свисала трубка от нее, а с иглы продолжало срываться лекарство. Только вот самого Саске нигде не было. Все, что он оставил после себя, — холод, пустоту и щемящую неизвестность. Итачи подошел к окну, еще больше отодвинул и без того сдернутый тюль и выглянул в проем, перегнувшись через подоконник. В лицо тут же ударил свежий воздух — ароматный, летний, легкий. Это был третий этаж, и для любого шиноби, даже для самого младшего ученика Академии не составит труда спуститься вниз, но Саске был тяжело ранен, и ему удалось это с большими усилиями, о чем свидетельствует его кровь на дорожке под окном. — Вы пробовали найти его по следам крови? — спросил Итачи, наконец отворачиваясь от окна. От вида кровавого пятна ему впервые в жизни стало настолько неприятно и гадко. Это была кровь его родного младшего брата. И вид ее был намного более отвратительный, чем вид чужой или даже своей крови. Почему — об этом Итачи не хотел думать. Это было сейчас не так важно. — Пробовали, но больше следов нет, он был очень аккуратен, — виновато покачала головой Шизуне, сжимая белые пальцы рук в замок и нервно прикусывая нижнюю губу. Она знала, что произошедшее — ее проступок, и теперь ожидала упреков и наказания, понимая, что они заслуженные. — А по запаху? — в свою очередь спросил Какаши. Но Шизуне опять бессильно покачала головой. — Тоже. Но он взял больничный халат, намочил в воде, в медицинском спирте и ушел в нем. Если после этого немного его запаха и было на земле, то он успел исчезнуть, когда мы обнаружили его пропажу. И члены клана Инузука сказали, что в деревне очень много следов его запаха, потому что он тут живет. Я не представляю, как Саске сделал все это. Как… как? — Саске — первоклассный шиноби, ему не составит труда незаметно скрыться. Но дело в том, что он ранен, и он не может уйти далеко с такими ранами, — мрачно вздохнул Какаши. Все молча разделили с ним эту мысль. Цунаде наконец оторвалась от разглядывания пустой кровати, как будто та могла дать ответы на все вопросы, и круто повернулась к замершей в страхе Шизуне. — Почему ты мне не сказала, что он пришел в сознание? — прогремела Цунаде. Она была чертовски зла и не скрывала того, ее круглые ноздри раздувались из-за тяжелого дыхания, пальцы рук были сжаты в крепкие кулаки, а грудь медленно и высоко поднималась в тщательно сдерживаемой ярости. Шизуне побледнела еще сильнее и стала выглядеть еще более виноватой. — Я не заметила этого. Еще два часа назад он был без сознания. — Я же сказала, чтобы ты не спускала с него глаз! — не выдержав, крикнула Цунаде, и Итачи с Какаши в какой-то момент показалось, что она вот-вот ударит своим сжатым кулаком по тумбе или что один ее крик разрушит стены этой комнаты и обрушит на их головы потолок, но ни того, ни другого так и не случилось. — Но я следила за ним, госпожа Цунаде! — продолжала оправдываться Шизуне, во все глаза с мольбой и сожалением смотря на каждого по очереди и не понимая, что гнев их Хокаге в первую очередь обращен на нее же саму, на Цунаде. — Два часа назад я зашла к нему. Все проверила, сделала записи. Он был без сознания, все в том же состоянии. Потом я вышла, на пороге столкнулась с Асумой и Гаем, они шли с осмотра. Мы поговорили о случившемся, это длилось не более пятнадцати минут. Потом я ушла делать новый анализ крови Саске, как вы просили, потом вернулась к нему после этих двух часов, и его уже не было. Я не знаю, почему он решил уйти. Как он ушел в таком состоянии, он же может погибнуть! — Раз он решил уйти в таком состоянии, значит, он чего-то опасается, — сухо заметил Какаши, засунув руки в карманы брюк. Цунаде тяжело посмотрела на него из-под сдвинутых бровей и поджала губы. Ситуация не нравилась ей все больше и больше. — Куда он мог пойти? — Хм, — вздохнул Какаши, снова скрестив руки на груди и задумчиво сверля глазами пол. Он по-прежнему выглядел мрачно и напряженно. — Он мог пойти к Наруто. Мог пойти ко мне. К своим родителям, домой. К тебе, Итачи, — смотря на того, сказал Какаши. Итачи снова взглянул на пустую постель, ничего не отвечая на это. Да, действительно. Все так. Саске мог пойти к кому-то из них. А мог и не пойти. Мог пойти, но не дойти. Кто знает, о чем он думает и в каком сейчас состоянии. Где он. Жив ли он вообще. Что за глупый младший брат. — Наруто на длительной миссии, Саске знал об этом, он не пойдет к нему, — покачала головой Цунаде, прикусив ноготь на большом пальце — явный признак того, что она обеспокоена не на шутку. — К тебе, Какаши, он тоже вряд ли бы отправился в первую очередь. Поэтому скорее всего он действительно пошел к кому-то из вас, Итачи. Ему просто некуда больше идти, а вы — его семья. Он же не настолько спятил, чтобы в таком состоянии оставаться неизвестно где. — Что вы будете делать, когда найдете его? — наконец, спросил молчавший до того Итачи. Он все это время внимательно слушал каждого из них, старался понять, что им теперь делать, но все, о чем ему получалось думать, это лишь о том, что там, прямо позади него, на дороге чернеет смешанная с грязью и пылью запекшаяся кровь Саске, кровь его младшего брата, и он никак не мог отделаться от этого навязчивого образа. Цунаде внимательно посмотрела на него и отняла руку ото рта. — Снова госпитализируем, но уже под наблюдением Анбу. Прости, Итачи, но ты должен понять: одно дело, когда человек убивает шиноби из своей же деревни и пытается помочь нам разобраться в этом, а другое дело, когда он, даже будучи полумертвым, сбегает после этого, как будто боится нас. — Я понимаю, — невозмутимо ответил Итачи. — Что делать нам? Цунаде на секунду задумалась. — Вы с Какаши сейчас же пойдете к тебе домой и проверите, нет ли Саске там, — приказным тоном отчеканила она после недолгих раздумий. — В дом ваших родителей и в дом Какаши я тоже пошлю свободных шиноби. По деревне я расставлю Анбу, вечером они еще раз придут к тебе и твоим родителям, Итачи. Твое участие в вечерней миссии я отменяю, тебе следует заняться своей семьей, я найду нового напарника для Какаши. И еще, — уже более нейтрально добавила Цунаде, многозначительно смотря на Итачи. — Я хочу, чтобы ты и твои мать с отцом понимали, что мы должны разобраться в этом деле ради самого же Саске. Под нашим присмотром он будет в безопасности. Мы должны вылечить его и узнать, что случилось. Ему нечего бояться. Что бы ему ни пришлось пройти, вреда ему никто не причинит. Я обещаю. Поэтому я надеюсь, что никто из вас не будет укрывать его тайком от деревни, если он все же решит пойти к вам. То же самое относится к тебе, Какаши, и ко всем членам команды семь. Мы все переживаем за Саске, я это понимаю, я тоже человек, как и вы, но мы — шиноби Скрытого Листа. Помните об этом и понимайте это вопреки всему. — Да, — одновременно ответили Какаши и Итачи. Из окна, под которым чернела кровь Саске, снова запахло жасмином. *** Кладовая, набитая вещами, не нашедшими своего угла в доме, была последним местом, куда заглянули Какаши и Итачи. Там Саске, разумеется, тоже не было, ни единого его следа, ни единой капли крови, как и во всех двух комнатах. Они с Какаши снова вернулись в гостиную, встав посреди нее и в молчании смотря друг на друга. Квартира, которую снимал Итачи, располагалась в тихом, зеленом, нелюдном и спокойном районе Конохи, недалеко от селения Учиха: до него можно было дойти за двадцать минут размеренным шагом. Она была небольшая: всего лишь две комнаты, уборная с ванной и кладовая. Итачи не знал, сколько еще проживет в этой квартире, поэтому ограничился лишь парой стульев, диваном, чайным столиком, тумбой, платяным шкафом, кроватью и обеденным столом. Даже книги и кое-какие другие вещи не нашли своего пристанища и теперь пылились то тут, то там на полу ровными высокими стопками, как и свитки рядом, как и сумки с оружием. Итачи знал наверняка лишь одно: он больше не вернется в селение Учиха, как бы отец ни уговаривал его сделать это — Итачи слишком устал от родителей и членов своего клана, от их жизни и их проблем. Разумеется, его решение никому не понравилось, но, с другой стороны, все понимали, в том числе и Саске, что Итачи хочет большей самостоятельности и свободы, и препятствовать ему не стали, но при любом удобном случае Фугаку напоминал, что двери его дома всегда распахнуты для Итачи. И, несмотря ни на что, тот был благодарен отцу за эти слова. Ведь дома было теплее и лучше, чем здесь. Но теплее и уютнее его делала не сама обстановка там, не родные стены, даже не родители, а то странное живое дыхание, которое внес Саске еще в день своего рождения в их жизни. Иногда казалось, что именно он делал всю их семью живой, что именно он, сам того не зная, был центром их семейного очага. А теперь это дыхание может исчезнуть раз и навсегда из-за какой-то глупости, и двери родного дома больше не будут ждать Итачи, а он сам не ощутит их тепла и знакомого греющего спокойствия. Он ничего и никогда не ощутит больше в этой жизни, если дыхание его брата вдруг иссякнет. — Этот побег — самое глупое, что делал Саске в жизни, — тем временем устало выдохнул Какаши. Он так и не стал садиться и стоял посреди гостиной, засунув одну руку в карман, а другой устало потирая шею. Какаши все еще был взволнован произошедшим, это ясно читалось по его напряженному взгляду. — Я до сих пор не могу понять, что и почему произошло, — Итачи опустился без сил на стул, отчего-то внимательно смотря на свои босые ноги. Они были пыльными, почти что грязными. — С Саске точно все было хорошо до миссии? — еще раз спросил Какаши: все это время он упорно пытался понять, что могло произойти, тщательно обдумывал любое, даже самое идиотское предположение и никак не находил ничего, за что им всем можно было бы зацепиться. Но Итачи в ответ только снова пожал плечами, не отрывая взгляда от своих ног. — Да, все было как обычно. Но я давно не живу с ним, возможно, я чего-то не заметил. — Когда ты его в последний раз видел? — За день перед его миссией. — И все было хорошо? — еще раз спросил Какаши, как будто что-то во всех этих словах могло вызывать у него подозрения относительно непонятно чего. Итачи поднял наконец свои глаза. — Да, мы случайно встретились на улице. У магазина с оружием, ему нужно было купить сюрикены. Он был… — Итачи вдруг тяжело вздохнул, сжав руки. — Мы немного повздорили, точнее, Саске из-за чего-то вспылил. Я даже не помню из-за чего. Из-за какой-то мелочи. Как всегда. Он был в плохом настроении. Ты сам знаешь, что у него непростой характер, а особенно он непрост, когда у него дурное настроение, — попытался сдавленно улыбнуться Итачи, но у него это не вышло. — Да уж, не то слово, — хмуро протянул Какаши. — И что было потом? — Ничего, мы попрощались, и Саске ушел. Он вроде бы даже больше не выглядел раздраженным, — Итачи покачал головой. — В любом случае это не имеет никакого значения. Я не знаю, что предположить. Не знаю, где его искать. Ни малейшей догадки. Мне даже в голову ничего не приходит. О чем он только думает? Что за безрассудство. Я не могу понять. Какаши только в который раз за этот день глубоко и тяжело вздохнул в ответ — что он мог ответить? У них не было ни одного ответа ни на один вопрос. Поэтому Какаши еще немного так постоял, засунув руки в карманы и задумчиво смотря на сидящего перед ним согнувшегося Итачи, а потом тихо сказал: — Мне пора. — Да, — кивнул Итачи, снова поднимая глаза. Да, им пора расходиться, как ни крути. Вечно стоять вот так со скорбными лицами и обсуждать пустоту не получится, да и толку в том нет. У них дела. У Какаши, например, миссия, на которую должен был пойти и сам Итачи, но теперь у него, кажется, другая миссия, намного более тяжелая и неприятная. А ведь он обещал Саске по возвращению со своего сегодняшнего задания наконец-то сходить с ним на тренировку навыков тайдзюцу, а после нее — к их родителям на ужин, а потом Саске обязательно попросил бы взять его прогуляться по дороге домой. Был бы вечер, и было бы уже темно, слышен был бы стрекот цикад и сверчков, а еще далекий гул ветра в лесах, а они бы дошли сюда. И Саске бы попрощался с искренней улыбкой, такой, какая была только у него, ведь этот долгожданный день был бы таким хорошим и теплым, каким было это восемнадцатое июня сегодня утром, но того дня уже точно не будет, как и не будет в нем улыбки Саске, которую Итачи так давно не видел — когда младший брат ему в последний раз улыбался? Уже только на пороге, приготовившись открыть дверь, Какаши вдруг обернулся. — Что ты будешь делать, если он вдруг придет к тебе? — А что бы сделал ты? — вопросом на вопрос ответил Итачи. — Разумеется, я бы не потащил его сразу за шиворот в резиденцию Хокаге, — усмехнулся Какаши, и под его маской мелькнули очертания дружелюбной улыбки. — Все-таки он тоже не чужой мне. Да и никто не имеет права так поступать с кем бы то ни было. Надо действовать крайне осторожно. Я бы поговорил с ним сам, оказал бы медицинскую помощь, но дело в том, что госпожа Цунаде права. Нам надо вернуть его под наблюдение Анбу, хотя это меньшее, чего бы мне хотелось. Но смысла прятать его постоянно нет, рано или поздно его найдут, и ему придется пройти все допросы, и они из-за его и наших глупостей могут проводиться с особым пристрастием. Не мне тебе об этом говорить. Мы должны разобраться во всем как можно скорее, поэтому, — Какаши мягко похлопал Итачи по плечу, — не дай своим братским чувствам взять верх. Ты же не хочешь навредить Саске и самому себе? — Я все прекрасно понимаю. Я никогда не причиню вреда своему брату, — спокойно ответил Итачи. — Ну, вот, — снова улыбнулся Какаши, открыл дверь и уже на пороге без улыбки произнес: — Все будет хорошо, если мы будем разумны. Первым делом после того, как дверь наконец-то закрылась, отрезав две комнаты с кладовой от внешнего мира, Итачи вернулся обратно на кухню, взял чистый стакан с полки и подошел к умывальнику в ванной. Повернул левый кран, трижды ополоснул ледяной водой лицо так, что даже намочил воротник футболки. Потом устало прошелся мокрой рукой по растрепанным волосам, чем еще больше растрепал их, налил полный стакан и выпил его залпом, не обращая внимания на то, как протяжно и неприятно заныли от ледяного холода его зубы. После этого Итачи широко оттер рот тыльной стороной ладони и с грохотом поставил стакан рядом с умывальником, выключая кран. Он долго стоял так, опершись обеими руками о края тумбы и смотря вниз, в темное смывное отверстие. Все, о чем думал сейчас Итачи, — это о Саске. Ни о чем другом он не был способен думать. Он пытался размышлять трезво и не поддаваться нарастающей внутри него тревоге, но она жгла и колола его изнутри в районе груди, отдавала током в обожженное ледяной водой горло и в виски и не давала отвлечься от ее скребущей боли. Итачи убеждал себя в том, что Саске некуда скрываться в его состоянии, и его обнаружат не позднее сегодняшнего вечера. Поэтому осталось только успокоиться, проявить терпение и найти его, найти этого глупого мальчика, а с остальным — о боже, сколько же на самом деле у них проблем! — они разберутся позже. Главное, найти его живым и как можно скорее. «Но почему мне так страшно?» — спрашивал себя Итачи и не мог ответить на этот вопрос, потому что вместо ответа он видел перед глазами на расстоянии трех этажей запекшуюся черную кровь своего брата вперемешку с пылью и грязью и ощущал невыносимый, в секунду опротивевший ему запах жасмина, который чувствовал, смотря на кровь Саске. Нет, так продолжаться не может. Беспокойства и волнения никуда их не приведут, только посеют панику, из-за которой они ничего не увидят. Сначала надо успокоиться. Просто успокоиться и не более того. Шиноби должен быть спокоен. В любой ситуации, особенно в такой. Иначе ничего невозможно будет предпринять. Ничего страшного не случилось. Какаши тоже думает, что все будет хорошо, что они зря волнуются, все будет хорошо, говорил себе Итачи, когда зашел в гостиную. Все будет хорошо, они найдут Саске живым уже сегодня и разберутся в том, в чем его обвиняют. Все будет хорошо, только не сделай еще больше глупостей, Саске, умоляю! На чайном столике все еще лежало оружие и дорожные сумки, которые Итачи собирал в это чудесное утро перед тем, как за ним пришли и забрали его участвовать в этом сумасшествии. Оружие ему сегодня все-таки пригодится, и хорошо, что оно почти собрано и подготовлено. Итачи снова сел на пол, скрестив ноги, и неспешно продолжил раскладывать по отделам сумок отточенные кунаи, новые сюрикены, тугие свитки, скрепленные взрывные печати и дымовые бомбы. Это занятие его действительно успокаивало и почти что умиротворяло, постепенно Итачи полностью растворился в движениях своих собственных рук. Холодный металл оружия охлаждал его раскаленные пальцы, его звон отвлекал от тяжелого гудения в голове и от вопроса, какого черта Саске ушел из госпиталя. Что им руководило в тот момент? Даже если он понял, что ему предстоит прожить нелегкие недели, то неужели он не понимал, что своим уходом только ухудшит свое положение и навлечет на себя лишние подозрения, которых и без того не мало? Чего он хочет? Чтобы все убедились в том, что он — предатель? В том, что он сошел с ума? Неужели он ничего не понимает! Итачи стиснул зубы, застегивая последнюю сумку. О, Господи. Ладно. Все это неважно, впрочем. Пока неважно. Главное, найти Саске как можно скорее. Пока собирался, Итачи решил, что сначала он пойдет к Наруто, даже если того нет в деревне: неизвестно, что могло взбрести в голову Саске, они должны проверить все варианты, даже самые странные и неправдоподобные — куда уж неправдоподобнее было услышать о том, что родной младший брат убил шиноби их же деревни! Потом Итачи зайдет к Сакуре. Она — член их команды и отличный медик, он мог прийти к ней в поисках первой помощи. Кажется, больше более-менее хороших товарищей и знакомых у Саске нет. Потом Итачи обойдет все селение Учиха, обязательно зайдет к родителям и выяснит, что знают и думают они. Потом… Итачи не знал, что сделает потом, когда убедится, что его брата, истекающего кровью, нигде нет. Но он знал, что все равно будет продолжать искать Саске до тех пор, пока не найдет его. Пусть на это уйдет день, ночь, неделя, месяц, год, жиз… Удушающую тишину внезапно прервал приглушенный грохот, донесшийся из спальни. Итачи тут же замер, резко повернувшись к проходу и чутко вслушиваясь в попытке понять, какова была природа этого странного грохота. Но в квартире снова воцарилась звенящая тишина, и длилась она целых пять минут, после которых Итачи все-таки решил встать. Он взял в руки кунай и медленно поднялся с холодного пола. Почти бесшумно прошел в спальню и остановился возле постели, осматриваясь вокруг. Окно было все так же плотно закрыто изнутри и задернуто шторами, все стояло на своих местах, и Итачи уже хотел было поверить в то, что ему послышалось или эти звуки доносились с улицы, как вдруг позади из платяного шкафа донеслись глухой надрывный кашель и снова тот же стук. Именно он, стук. Просьба. Мольба. Крик. Вот, чем был этот стук. Итачи все понял намного быстрее, чем распахнул створки шкафа и увидел на его дне сжавшегося в углу в комок младшего брата. — Господи, — вырвалось у него, когда он столкнулся со взглядом лихорадочно блестящих темных глаз. Саске сидел на дне шкафа в его левом углу, забившись в него под одежду как побитая бродячая собака, подогнув ноги и обхватив себя за плечи в тщетной попытке унять крупную, отчетливо колотящую его дрожь. Его лицо было мокрым, пот почти лился с него, щеки горели алым цветом в лихорадке, челка слиплась и прилипла к блестящему лбу, на больничной пижаме в районе живота багровело огромное пятно крови, и Саске больше не старался остановить кровь: его окровавленные руки слабо цеплялись за свою же одежду. Рядом справа, кажется, лежал тот самый белый больничный халат, о котором говорила Шизуне, сырой, свернутый в комок и тоже испачканный в свежей крови. Ноги были босыми, сбитыми и грязными. — Когда ты пришел? — изумленно спросил Итачи, все еще, сам того не понимая, изо всех сил сжимая пальцами створки шкафа и отказываясь верить своим глазам. — Не знаю, несколько часов назад, — с бульканьем прохрипел Саске. Его голос был сдавленным, шипящим, свистящим, слабым, и в нем отчетливо слышались бесцветные нотки с легкой дрожью нервозности. — Я зашел через дверь, ключ… твой ключ… Саске закашлялся едва ли не в рвотном порыве, согнувшись пополам. Его колотило от горячки и кашля все сильнее и сильнее. — Я понял, ты взял мой запасной ключ над дверью, — закончил за него Итачи. Он вдруг подумал — вернее, кто-то в его голове подумал за него, потому что сам он не был способен ни о чем думать, — что не должен сейчас говорить с Саске, вообще не должен ничего говорить, ему надо срочно вытащить его из шкафа, любой ценой остановить эту проклятую кровь, но Итачи не мог даже пошевелиться, продолжая в оцепенении смотреть на своего полумертвого брата. — Да… да, наверное, — еще более хрипло и сипло прошептал Саске и снова поднял свои воспаленные глаза на брата. — Я ждал, когда Какаши уйдет, но не смог выйти. У меня нет… нет сил, я начал стучать. Че-ееерт, — протяжно и нестерпимо громко, на срыве простонал он, когда попытался пошевелиться, но только вызвал тем огненную боль в животе. Услышав этот сдавленный животный звук, Итачи словно опомнился, как будто кто-то дал ему звонкую пощечину. Он быстро сел на колени, потянулся в шкаф и взял младшего брата за окровавленные горячие руки, притягивая его к себе. — Давай, я помогу, — тихо прошептал он, но Саске не смог даже пододвинуться ближе, снова сжавшись от боли в комок. Его мокрые от крови ладони скользили в руках старшего брата. — Я едва дошел… я больше не могу, — почти умоляюще прошептал он, но Итачи наконец-то смог взять его подмышки и сцепить руки на его широкой спине, потянув на себя и поднимаясь вместе с ним. Саске слабо пошевелил сбитыми ногами, из последних сил пытаясь встать, у него это даже начало получаться, но в итоге он просто повис на Итачи, когда тому все-таки удалось встать на ноги и вытащить младшего брата из шкафа. Саске вцепился в его руки окровавленными пальцами и уткнулся лицом в чужое плечо, пока его волокли к кровати, пока они преодолевали эти четыре шага, длиною в ад, и в итоге со стоном опустился на постель, растягиваясь на ней. — Черт, че-ерт, — снова не своим голосом простонал Саске, зажмуриваясь и глубоко дыша открытым пересохшим ртом. Итачи встал рядом на колени, не обращая внимания на то, как они болят от твердости дощатого пола. Одной рукой он коснулся мокрого лба своего брата, другой — приподнял его промокшую насквозь хлопковую рубашку. — Ты весь горишь. Зачем ты ушел из госпиталя? — спросил Итачи, хотя и не надеялся сейчас услышать ответа. Бинты на ране Саске были насквозь пропитаны кровью, и нужно будет приложить очень, очень много усилий, чтобы остановить кровотечение и перевязать ранение. Сложно было представить, какая дьявольская сила заставила его не то что дойти сюда, но и подняться с постели, пошевелиться. Да просто даже серьезно задуматься об этом. — Не надо… Не надо, Итачи-ии, — протянул Саске, протянул так внезапно громко, резко, умоляюще, нервно и с надрывом, что Итачи на секунду замер, ощущая, как сердце болезненно ухнуло у него в горле и сжалось от этой непонятной ему мольбы. — Что не надо? — Не отдавай меня, — со свистом прошептал Саске, все еще не открывая глаз. Он судорожно сглотнул, едва ли не давясь воздухом, и снова прошептал, но уже более тихо: — Не отдавай… — Я не отдам тебя, — пообещал Итачи. — Скажи, почему ты ушел? — Не отдавай, не отдавай, пожалуйста, брат, — продолжал бессвязно шептать Саске, и его шепот постепенно перешел на истеричное бульканье. — Все хорошо, ты в безопасности, — терпеливо повторил Итачи, но уже более громко и медленно. — Зачем ты ушел из госпиталя? Саске поднял веки и вскинул блестящие глаза на брата. — Я знаю, Итачи, — хрипло сказал он внезапно похолодевшим тоном, — что они сделают со мной. Они заберут мои глаза, они свяжут меня… они… они будут пытать меня, я не позво… не позволю… Только не отдавай меня, Итачи, не отдавай меня. Не отдавай меня, брат, я умоляю тебя. — Успокойся. Никто не собирается тебя пытать, — все еще мягко и спокойно говорил Итачи, не отнимая своей руки ото лба Саске. Ему едва удавалось оставаться невозмутимым в этой ситуации. — Тебе не надо было уходить, ты еще слаб. — Ты не понимаешь, они не отпустят меня, я знаю… я знаю, что они сделают со мной теперь… — Саске… — Не отдавай, не отдавай, Итачи… — Саске, — повысил голос Итачи, но тот не слышал его, продолжая в бреду метаться по постели, цепляться за нее, за старшего брата, за самого себя и нашептывать: — Они… не отдавай… они… они… — Саске, успокойся! — крикнул Итачи, не выдержав, и сам удивился тому, как громко, холодно, раздраженно и категорично прозвучал его голос — та струна, что начала натягиваться с момента, когда он перешагнул порог кабинета Цунаде, натянулась до предела и лопнула с оглушительным звоном. Но на Саске это подействовало мгновенно. Он замолчал, застыл, разжав судорожно сжатые пальцы и широко раскрытыми глазами смотря на брата, тяжело сглотнул колючую слюну и обмяк на постели. Итачи понимал, что ему надо было крикнуть в первую очередь самому себе, для самого себя, чтобы успокоился он сам и перевел дух. Только в этой ужасной, почти как лезвие меча нависшей тишине он ощутил, что сам весь мокрый от пота, что с него самого льется вода, что он сам весь в крови своего брата, как и его постель, что у него у самого дрожат руки, и сердце бьется в висках и горле, перехватывая дыхание. Итачи несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул и только после этого посмотрел на Саске уже по-настоящему спокойным, внимательным и теплым взглядом. Тихо. Дыши, да. Дыши и держи себя в руках. Ведь маленькому брату плохо. Ему нужна помощь. Помощь от трезвомыслящего человека. Итачи нужен ему как никогда, он нужен своему маленькому брату сейчас сильнее всего и всех в этом мире. Он не позволит ему страдать. Он не предаст, ни за что не предаст эти блестящие, умоляющие и испуганные глаза. Все потом. Все потом. — Не волнуйся. Я никому тебя не отдам. Я обещаю, что ты здесь в безопасности, — мягко прошептал Итачи, перебирая грязными, покрытыми корками крови руками спутанные волосы младшего брата, смотрящего на него по-прежнему безумными круглыми глазами. — Ты не должен сейчас ни о чем думать и волноваться. Тебе надо поправиться. Я сейчас сделаю тебе перевязку, дам воды с лекарством и со снотворным, и ты поспишь до завтрашнего дня, хорошо? — Хорошо, — на удивление твердо, холодно и четко произнес Саске, в который раз сдавленно закашливаясь. Но его изменившийся голос, походивший на его обыденный, немного успокоил Итачи, и он перестал гладить своего брата по волосам и встал с коленей. — У тебя только одна рана? — Да. — Что еще болит? — Все, каждая кость, — по-прежнему спокойно и прохладно отвечал Саске, но было видно, что его побег, та странная истерика и этот разговор в целом вымотали его, и он из последних сил остается в сознании и говорит. — Это из-за горячки, — пояснил Итачи. — Не засыпай пока. Сейчас я принесу бинты и воду, потом дам тебе лекарства, и только после этого ты поспишь, договорились? — Да, — прохрипел Саске. — Но у меня просьба: сходи к родителям, скажи им… скажи им, что со мной все хорошо. — Я схожу к ним вечером, — терпеливо пообещал Итачи. Он не знал, хорошая ли это идея в данный момент, но Саске тоже прав: Фугаку и Микото не должны оставаться в неведении, это было бы слишком жестоко по отношению к ним — они никогда не покажут того, разумеется, но они не будут находить себе места от горя и страхов. Перед уходом Итачи осторожно снял с брата всю грязную одежду и захватил из шкафа новую для себя: он весь испачкался в крови, пока пытался помочь Саске лечь. Его кровь можно было ощутить даже на языке, и Итачи настойчиво чувствовал ее металлический привкус, наполнивший рот. В последний раз оглянувшись, чтобы удостовериться, что в комнате более-менее царствует порядок, он собрался выйти за аптечкой, как Саске кончиками обмякших пальцев слабо, почти незаметным скользящим мазком коснулся его ноги, едва шевеля своей рукой. Итачи обернулся и посмотрел на него. — Спасибо, — прошептал Саске, пытаясь улыбнуться, но дрожащие губы предавали его. Его грязная рука лежала на самом краю постели, и он, сам того не понимая, продолжал беспомощно шевелить ею в напрасной попытке дотянуться до брата. Итачи, вздохнув, накрыл ее своей ладонью, избавив Саске от лишних мучений. — Глупый, — устало выжал он, ощущая себя таким же опустошенным и больным, как и его младший брат.