Внезапный бонус-продолжение от меня, можете считать это второй частью.
8 июня 2017 г., 18:14
- Юри, надеюсь, ты не доставил Юрио-сану проблем?
Юри нервно сглатывает и отводит взгляд, чувствуя, как потеют ладони. Он даже мысленно боится возвращаться в тот вечер, потому что стыдно, потому что так много чувств и эмоций в короткое время, потому что Юри сам ещё не разобрался - хотя чего тут разбираться-то? А ещё Юрий в ту ночь так его отругал, что Кацуки до сих пор страшно и неловко - наверное, весь отель слышал.
В толстовке стало как-то слишком жарко.
Лицо мамы доброе и ни разу не осуждающее, такое знакомое и родное, совсем как в детстве, разве что в уголках улыбки и на лбу скопилось больше морщин, но глаза - вечно теплые, смотрящие с нежностью, нисколько не изменились и остались такими же как, кажется, и десять, и двадцать лет, и целую вечность назад. Юри чувствует себя последним ублюдком, когда врёт:
- Нет, мам. Все хорошо, - а потом, будто желая загладить свою вину, совершенно искренне добавляет. - Я рад, что вернулся.
Мама будто просила ещё ярче.
- А мы-то как рады, Юри! Надеюсь, ты хорошо отдохнешь, радость моя, ты заслужил.
От слов мамы на душе становится теплей, а от объятий, коими она наградила его, Юри кажется, что он снова маленький мальчик. Все проблемы, наконец, действительно отступают куда-то далеко-далеко. В Россию, например. Там, кстати, и находятся сейчас два главных раздражителя и без того нестабильного духовного состояния Юри. По окончанию сезона Виктор вернулся в Питер, а Юрий уехал в родную Москву, навестить престарелого деда. До того, как начнется подготовка к новому сезону - не менее двух-трех недель, которые Юри планирует провести в кругу семьи.
Здесь, на источниках в Хасетцу, жизнь будто замерла где-то на границе времен: в окне виднеется замок, которому больше сотни лет, на столе - старенький телевизор родом из нулевых, и люди в основном ходят одни и те же, и все так спокойно, неторопливо, размеренно и будто по одному кольцевому алгоритму. Здесь дом Юри, здесь он дышит хорошо и полно, здесь не будет никаких сюрпризов и неожиданностей, он не будет сидеть как на бомбе часовой, что обычно бывает на тренировках с Юрием, и земля из-под ног уходить не будет, как с Виктором. Сердце, наконец, не пускается в бешеный пляс где-то в горле, и голова кругом не идет.
Юри быстро проникается этой родной, чуть сонливой атмосферой и улыбается, глядя в безоблачное небо.
Впереди две недели долгожданного покоя.
***
*** Юри сквозь свое дыхание и ритмичные, топающие шаги слышит крики чаек и размеренный шелест волн. Лучи закатного солнца красиво отражались в ряби морской воды, золотя её, тенями играя на бугристом песке пляжа. Конец весны не был жарким, но воздух был теплым и немного соленым, пах морем. От знакомого с детства пейзажа теплеет внутри, и за неделю пребывания в Хасетцу Юри все ещё не до конца верит, что спустя долгие месяцы бесконечных соревнований он наконец-то здесь, дома. Юри остановился у порога Ю-топии и от души потянулся, ощущая приятную тяжесть в мышцах, оставшуюся после небольшой тренировки и пробежки от Ледового дворца. В уме прикинул, с чем можно будет помочь папе или маме, и что в случае отсутствия надобности в помощи можно будет понежиться на источниках, а затем заходит в дом. - Я вер- - Юри! Из гостиной вылетает буквально Минако - вся взволнованная, с блестящими глазами и, что примечательно, трезвая как стёклышко. Она коршуном кидается на Юри, цепкими пальцами впивается в плечи и встряхивает. - Почему ты не говорил, что пригласил Виктора?! Юри чувствует, как от головы отливает кровь, а конечности немеют. - Какой Виктор? - дрожащим от волнения голосом спрашивает он, а внутри боится услышать ответ. - Никифоров, Юри, Никифоров! Он сказал, что вы хорошие друзья, но ты ничего такого не упоминал, и это... Юри! Юри вырывается и бежит в зал для гостей, быстрым взглядом осматривается - только кучка старичков с его отцом во главе переговаривается, и не следа Виктора. - О, Юри, - улыбается и машет ему Тошия. - К тебе друг приехал, мы отвели его в купальню. Юноша дальше не слушает. Он несется в сторону купален, как есть залетает в полные пара помещения, сквозь завесу пытается взглядом найти знакомую серебристую макушку и, не найдя, бежит дальше, только чудом не подскальзываясь на мокрой плитке (сказываются годы тренировок на катке, не иначе). Он пулей вылетает на улицу, в единственную открытую мужскую купальню. Ноги подкашиваются, и он оседает, в безмолвном крике раскрывая рот и глядя на одинокую фигуру. Волосы Виктора непривычно коротки, и только от этого фанбойское сердце Юри готово остановиться. А ещё Виктор, ничего не стесняясь, встает (он, конечно же, голый, и это выглядит очень горячо, особенно сейчас, когда он будто возмужал, постригшись коротко) и протягивает Юри руку, будто приглашая присоединиться к нему. - Ю-ури~ - по своей привычке растягивает первую букву имени Виктор, улыбаясь так чисто и радостно, как только он умеет, - давно не виделись! "Всего неделю", - хочет сказать Юри, но вместо этого лишь застенчиво улыбается в ответ. Виктор мыслит как-то по-своему, и Юри кажется, что дело не только в таинственной русской душе, а в самом Никифорове, и японцу его не понять. Возможно неделя - действительно много по особым никифоровским меркам, так что всё, что может сделать Юри для сохранения своих нервов, это просто стараться ничему не удивляться. Хотя брехня это все. Потому что, как бы здравый смысл не приказывал успокоиться, губы в улыбке дрожали, глаза уже слезились, а на лбу появилась испарина. Это его отдых. Это его дом. Это его онсен. Это его спокойствие. А Виктор одной своей персоной вот-вот сгонит Юри в могилу. Какого черта, Виктор?***
*** Вот серьезно, Вить, какого черта? Этим вопросом Юри задается весь вечер, когда Виктор сначала от пуза нажирается маминой еды, а потом ломится в его комнату, предлагая спать вместе. Юри, конечно же, не пускает его, стойко отвечая отказами на все слезливые мольбы, но все равно в срочном порядке сдирает со стен все плакаты, прячет их вместе с остальными личными вещами в дальний угол шкафа и трясется под одеялом. Этот же вопрос витает в воздухе, когда на утро Виктор все же побеждает в их споре и увязывается за ним на пробежку. Затем он, конечно же, чуть ли не на уши ставит каждого встречного-попечерного одним своим сияющим образом. Уже к полудню каждая вторая бабка, сидящая на лавочке, треплется о "том очаровательном юноше-иностранце, потому что он такой милый и вежливый, а ещё он долгожданный друг нашего дорогого Юри, ах, они такие милые". А ещё селфи. Очень много селфи и фото. С Юри, без Юри (но с Юри больше, как бы сам Кацуки не протестовал), на фоне замка Хасетцу, на фоне моря, просто море, рядом с магазинчиками, с мороженым... Виктор восторженно носился туда-сюда и, кажется, сделал столько фотографий, что в далёком Детройде Пхичит нервно сглотнул. Юри, конечно же, старательно думает, что это никак не походит на свидание, потому что в таком случае дела ну вообще плохи, и он спокойно может бежать в ближайшую больницу с нервным срывом. Или сразу рыть могилу. Даже сейчас этот вопрос остается актуальным. Они находятся в одном из балетных залов студии Минако, Виктор сидит в поперечном шпагате и одновременно набирает что-то в телефоне, из которого орет русская попса. Юри старательно отрабатывает некоторые позиции из балета, вспоминая, чему его учили Минако и Юрий, но в голове - Виктор, его улыбка, его теплые руки и восторженный смех, парк, кафе, вечер Хельсинки и вообще всё то, чего в голове сейчас быть не должно. Музыка в телефоне постепенно стихает, и ей на смену приходит гудок вызова. Стоит Виктору принять его, как студию заполняет истеричный ор. Виктору, кажется, откровенно пофиг на него, он даже как-то рад и выглядит вполне себе довольным, а вот Юри едва не падает. Этот голос он слышал несколько лет подряд на тренировках и иногда - в ночных кошмарах, и поэтому без труда узнает его обладателя. Плисецкого вообще трудно с кем-нибудь спутать. - ВИТЯ, ЕСЛИ ТЫ ЧТО-ТО СДЕЛАЕШЬ С ЮРИ, ТО Я ВЫЕБУ ТЕБЯ КОНЬКАМИ, ПОТОМ ИСКУПАЮСЬ В ТВОЕЙ КРОВИ, А ТРУП ВЫВЕШУ У ВХОДА В Ю-ТОПИЮ. БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК, ЧТО ТЫ ТАМ ВООБЩЕ ЗАБЫЛ? ПИЗДУЙ ОБРАТНО В РОССИЮ, А ТО ЯКОВА С БАРАНОВСКОЙ НАТРАВЛЮ, - Юрия, кажется, из Москвы слышно и без связи. Тренер бросает прежде, чем Виктор успевает что-то сказать, и теперь уже надрывается телефон Юри. Из динамика орет все тот же голос: - СВИНКА, ПРОДОЛЖАЙ ДЕРЖАТЬ ОБОРОНУ И НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ К ЭТОМУ ОЗАБОЧЕННОМУ БЛИЖЕ ЧЕМ НА ТРИ МЕТРА, ЕСЛИ НУЖНО, НАДАВАЙ ПО ЯЙЦАМ ПИДОРУ, Я ОТМАЖУ, ЕСЛИ ЧТО, У ЯКОВА. Я УЖЕ ВЫЛЕТАЮ. И сбрасывает. Юри вслушивается в гудки, прикидывая, насколько сильно он оглох, а Виктор рядом нервно хихикает. - Только не говори мне, что ты постил эти фотографии, - с тихой надеждой спрашивает Юри и болезненно стонет, когда Виктор утвердительно кивает. Как ни странно, угроза Юрия сработала, но ровно до конца тренировки в студии. Уже через час Виктор как ни в чем не бывало носился по катку, сажал прыжки и выделывал дорожки, гнул дуги, при этом все раскручивая Юри сделать какие-нибудь элементы синхронно. Кацуки сдался к середине тренировки и на пару с ликующим Виктором крутил либелу и прыгал простейшие двойные. Конечно, получалось у них не так синхронно, как хотелось бы, и они так и норовили столкнуться, но Юри было действительно весело. Кажется, он постепенно смирился с пребыванием Виктора в Хасетцу.***
*** Юрий появился в Хасетцу следующим же утром. Свою сиятельнейшую персону он презентовал грубо, весомо и внезапно, со всей своей злостью и силой, да так, что все обо всем узнали. Юри просыпается от того, что за стеной падает что-то тяжелое, затем слышатся крики в один знакомый голос, причем на русском языке и, скорее всего, с нехилой долей мата в них. Кацуки запоздало осознает, что там находится комната Виктора. Он вскакивает и несется со всех ног, как есть в пижаме врывается в комнату Виктора и застает там ещё и своего тренера. На Юрие его любимая кожанка с шипами и футболка с тигром, а сам он злой и взъерошенный с ночного перелёта, в общем, совсем такой, каким Юри привык его видеть. Витя напротив него все ещё растрепанный, сонный и, кажется, испуганный, он сидит на полу в одной гигантской по своей размерам футболке, в которой может поместиться еще, как минимум, два таких Виктора, и сверкает округлыми розоватыми коленками. Плисецкий что-то орет, Виктор смотрит на него невинными круглыми глазами, полными непонимания - я? что я? а я ничто, я ни в чем не виноват, ты не можешь злиться на такого очаровашку, как я! - и это утро однозначно одно из самых странных за всю жизнь Юри. Спокойствие Хасетцу окончательно разрушено.***
*** Юрий в своем вечном леопарде, уже причесавшийся и чуть посвежевший, смотрит на небо, на чаек в небе, на улицу - куда угодно, но не перед собой. А ровно перед ним стоят Юри и Виктор, потупив взгляды и опустив головы. У Юри чувство, будто он мамке в подоле принес, и ему до усрачки страшно и немного стыдно почему-то, хотя он тут вообще ни при чем. Что в голове у Виктора - тайна. Где-то в доме Мари кричит что-то матери, в небе хрипят чайки, Юрий курит, Виктор и Юри молчат и ждут казни. Надо же, почти идиллия. - Ну, пиздюки, давайте разбирать полеты, - голос Юрия после сигареты - или ора? - отдает хрипотцой и от того звучит ещё более угрожающе. Юри чувствует, как по позвоночнику ползут мурашки, а коленки непроизвольно дрожат. Хочется сжать ладонь Виктора - она ведь тут, совсем рядом, только чуть-чуть дотянись, - потому что так спокойнее, но, кажется, в этом случае Юрий разорвет их без суда и следствия. - Поясните-ка за неспортивное поведение и не пиздите, сразу пойму. Поясните. А что пояснять-то? Что Юри дуреет, стоит Виктору в поле видимости появиться, а Витёк и так на голову ушибленный? Что у них там не то любовь, не то дружба братская, не то вражда спортивная? Спасибо, но самим бы разобраться. Витя что-то невнятно мычит в ответ. Юрий морщится, тушит бычок о край урны и выбрасывает в неё же. Молчание, кажется, можно резать ножом. Юри про себя молит - ну кто-нибудь, пожалуйста, хоть что-нибудь скажите, хоть глупость какую-нибудь ляпните, ну нельзя же так! Хоть пусть Юрий заорет благим матом, хоть Витя заржет, как умалишенный. Юри чувствует, как какая-то бессмысленная фраза застревает у него поперек горла. Ну, пожалуйста!.. Наконец, Юрий вздыхает - так бренно, драматично, - и говорит: - Значит так, батя говорит свое слово. Пока межсезонка только началась - творите, что хотите, но в меру приличия. И чтобы тренировкам не мешало. Вам, педикам ебаным, сейчас хоть в лоб, хоть по лбу - все как об стенку горохом, так что со своими проблемами ебитесь сами, я утираю руки. Виктор рядом вздыхает - прерывисто, радостно так, с надеждой, - и смотрит большими лазурными глазами то на Юрия - можно, да? точно можно? - то на Юри. Этот вздох, этот взгляд электронным импульсом отдается внутри Юри, и сам Кацуки не до конца верит - а не послышалось ли? Юрий все такой же злой, но он старательно прячет взгляд. - За два месяца до серии Гран-При сворачивайте эти свои шуры-муры-амуры, иначе из-под земли достану и пришибу. И помните, - изумрудные глаза Плисецкого угрожающе сверкнули, - я все ещё рядом и наблюдаю. Будете творить всякую херню - мигом разлетитесь по родным городам. Виктор тут же сжимает Юри в железных объятьях, радостно что-то пищит прямо в ухо, и Юрий морщится, злится, но уже как-то более наигранно. - На тренировку пиздуйте, голубки! *** Лицо Виктора такое возвышенно-одухотворенное, на нем будто оставила свой отпечаток красота всего мира. Он носится надо льдом, гнется так, будто костей нет - только мышцы да связки, и стремительно взлетает в прыжках, все рвется ввысь, в небо, в космос, к звездам и планетам, оставляя за собой искрящуюся крошку льда - натуральную звездную пыль. Свет играет на его лице, на теле, и Юри кажется, что перед ним кружит ангел. Потому что люди не могут быть такими прекрасными. Потому что люди так душу вывернуть не могут, а он вывернул - смотри, Юри, она твоя, ты ей владеешь. Юри жмется у бортика, затаив дыхание, наблюдая и боясь моргать, будто это может спугнуть прекрасное существо, что танцует сейчас перед ним. Для него. Виктор в какой-то момент приближается к Юри - слишком близко, слишком интимно, - и хватает за руку, ведет за собой, постепенно набирая скорость, и Юри, как околдованный, следует за ним. Вот уже они поравнялись, а вот и в дугу уходят - синхронно, нос к носу, душа к душе. И вмывают ввысь. Вместе. Только ради друг друга. Юри очень близко к Виктору, он пальцами касается его плеч, ведет дальше по руке, к тонким запястьям, ловит этот темный взгляд, в котором столько всего, что сердце радостно пропускает удар. Он прижимается так, будто хочет слиться с ним, просочиться сквозь ребра и залечь под сердце, но вместо этого подхватывает Виктора и поднимает в аккуратной полуподдержке, чувствуя, как он расслабляется и доверяется, уверенный почему-то, что Юри не отпустит. Здесь, на катке, они вот-вот будто сольются воедино. Две фигуры, носящиеся по сияющему льду, оставляя позади страхи и неуверенность. Юрий смотрит на них с темных трибун и не жалеет, что год назад позволил им рискнуть.
