Technicolour life

X Ambassadors — Unsteady

Все вокруг думали, что она счастлива. Счастлива вставать с первыми лучами солнца, счастлива сидеть на зельеварении, слушая пузатого профессора, счастлива дежурить вечером в темных коридорах, иной раз специально не замечая воркующих парочек. Но Джеймс Поттер искренне не понимал, почему все видят только это? Почему все считают Лили Эванс идеальной? Может, дело в её густой копне волос такого глубокого рыжего, будто их раскрашивал огонь. Или потому что её глаза цвета свежескошенной летней травы? Или, может, это всё её заливистый смех, от которого у любого поднимется настроение? Да, иногда и Джеймс забывался, глядя в эти глубокие зеленые глаза, слыша этот смех и представляя, как он расплетает эту тугую косу. Мери, его девушка, обычно в этот момент недовольно фыркала прямо на ухо, тем самым раздражая парня. Этого не знал никто, он был уверен. Ни «лучший друг Северус», только и думающий о своих страданиях, ни Марлин, невнимательная поневоле, ни Ремус, просто не верящий, что такое вообще может случиться с ней. Это видел только он. И все еще никому не говорил. Он наблюдал с третьего курса. Пока был влюблен, пока злился и обижался, и даже сейчас, когда у него есть девушка, он не мог перестать смотреть. И, начиная с шестого, каждый день видел одну и ту же картину. Как Лили Эванс приходит в Большой зал, в компании подружек, как они рассаживаются на свои места, громко и весело щебеча, будто тропические птички. Как она берет в руки вилку с ножом, как долго разрезает все кусочки, потом разделяет овощи в салате. Как подносит вилку с нанизанной едой ко рту и, начиная говорить, опускает ее обратно. И это повторяется. Снова и снова. А в конце концов она отодвигает полную тарелку и с готовностью встаёт из-за стола. Он видит это три раза в день семь дней в неделю вот уже на протяжении полугода. И все еще почему-то молчит. За искорками в глазах никто не замечает, как некогда округлые формы становятся все тоньше. Никто не знает ее тело так, как знает его Джеймс, рассматривавший силуэт Лили Эванс годами. Только он видит, что ее колени теперь острые, что сквозь кожу на руках просвечивают вены. Никого почему-то не занимает, что в теплой гостиной, где камин топит лучше любого летнего знойного солнца, она сидит, укутавшись теплым пледом. Всем интересна только оболочка. То, как она говорит с профессорами, как помогает младшекурсникам. Она медленно увядает, но всем наплевать. — Прекрати. Они остаются в гостиной одни, когда Джон Петерсен заканчивает свою необычайно интересную книгу про космос и уходит наверх. Лили сидит в кресле у камина, укутавшись все тем же пледом и поджав ноги под себя. — Ты о чем? — Она улыбается так невинно, так непонимающе, что у Джеймса закрадывается подозрение, не выдумал ли он это все у себя в голове? Но ответ все тот же — нет. — Я вижу, что ты делаешь. Прекрати. — Джеймс, я не понимаю тебя, — она поднимается с кресла на костлявых ногах, намереваясь уйти к себе, и Джеймс серьезно не знает, как она все еще держится на них. — Ты, наверное, заснул. Уже поздно. А Мери ругается, когда ты за завтраком продолжаешь спать и не слушаешь ее. — Остановись, Эванс. Ты же убиваешь себя. Она, будто загнанный кролик, испуганно смотрит на него. Нет уже тех искорок в глазах-изумрудах, нет той широкой улыбки, от которой все без ума. Она спешит к своей комнате, чтобы скрыться в ней, как в норке. — Спокойной ночи, Поттер. Он хватает её за руку, не давая сделать шаг на лестницу, и с ужасом понимает, что одним хватом обхватил бы еще одну такую же. Лили не поднимает взгляда, продолжая кутаться в плед, как в единственное оставшееся убежище. Она знает, о чем он думает. — Что случилось? Ты ведь не такая. Ты… — Джеймс осекается, боясь ляпнуть лишнего, но поздно понимает, что уже сделал это. В её глазах непонятная боль, а на губах грустная улыбка. — Нормальная? Это ты хотел сказать? — Ты знаешь, что я имею в виду. На тебя же смотреть невозможно. И ты разве не чувствуешь, что тебе самой становится хуже? — Чувствую. Но никто, никто этого не видит. Всем кажется, будто у меня все так хорошо. Прекрасные оценки, отношения с учителями, преданные друзья. Мне даже завидуют. Но никто не хочет открывать глаза на правду. Даже ты. Джеймс задыхается от возмущения. Он уже не держит ее за запястье, но сейчас ему хочется встряхнуть ее хрупкое тело, чтобы все встало на свои места в ее глупой головушке. Он видит! Он один видит! — Я вижу… — Но ты не понимаешь, почему. Ведь я же такая идеальная, у меня не может быть причин для этого, — она вскидывает руками, стараясь не сказать эти слова слишком громко. Но голос, начиная дрожать, все равно срывается под конец фразы. — Ведь меня не предавал лучший друг. И мои родители не находились на грани жизни и смерти, а теперь я смогу увидеть их только после окончания войны, потому что даже не знаю страну, куда они уехали. И мне совершенно не больно смотреть на тебя с Мери. Я счастлива, черт побери! Я счастлива! — она всхлипывает, не находя сил держать это все в себе, и Джеймс прижимает ее к себе, стараясь успокоить, и с болью в сердце понимая, насколько сильно она исхудала. Лили успокаивается спустя десять минут, уже сидя на диване, но все еще прижимаясь к широкой груди парня. Она поднимает красные от слез глаза, наполненные такой тоской, такой мольбой о помощи, что Джеймс бледнеет за считанные секунды. Кажется, что прямо сейчас она делает свои последние вдохи и выдохи. — Сначала был Северус, — Лили начинает говорить, крепко сжимая руку Джеймса. И пусть ее костлявые пальцы впиваются в его кожу, сейчас он этого не чувствует. — Его слова на озере, я не могла простить такого. А ведь он просил, умолял, чуть ли на коленях не стоял, пока дело не дошло до Пожирателей смерти, и его принадлежности к ним. Но я выдержала. Было тяжело, было больно, было обидно, но к его предательству я подсознательно была готова. Летом я почти не выходила за пределы своего участка. Читала, рисовала, просто отдыхала. Мне не нужно было много энергии. И я уменьшила свой рацион. Не сильно, перестала есть сладкое, потому что не находила в этом радости, уменьшила порции. Я даже стала выглядеть лучше. В середине мая Пожиратели напали на наших соседей. Ошиблись ли они домом, ставя изначальную цель на мне, грязнокровке, или просто решили развлечься, убив пожилую семью магглов, я не знаю. Я даже не успела понять, как это произошло. Только увидела зеленую вспышку из своего окна. Но тогда было поздно. Я провела всю ночь в комнате родителей, не отпуская их не на шаг. Меня трясло, и мама не могла понять причину. А я боялась. Потому что это могли быть они. Их тела могли забирать на следующее утро, не понимая причины смерти. Я испугалась так сильно, как не боялась еще никогда. Было ощущение, что во мне океан слез, они просто не кончались. Я так сильно боялась потерять родителей, что казалось, будто легче умереть самой. Я вновь увидела своего боггарта. Мне помог Эдгар, ты его должен помнить. Он работает сейчас в министерстве, и они перевозят магглорожденные семьи в безопасные места. Через неделю я осталась одна в доме. Мои родители могут быть где угодно, но я это узнаю только после окончания войны. Я понимала, что так будет лучше. Я сама хотела этого. Но так страшно оказалось остаться одной в пустом доме. Я проплакала следующие два дня, понимая, что, может, никогда не увижу своих родителей. Я их потеряла, хотя так не хотела этого. Надежда только, что не навсегда И мне стало так лень. Я как-то поела только один раз за день, и мне не было плохо. Да, побаливал живот, но я была жива. Апатия прошла, но есть я не начала. Мне вполне хватало одного творожка на целый день. Пришло время школы. Я подумала, что она поможет мне. Ну, знаешь, я отвлекусь, не будет времени вспоминать все плохое. Я хотела начать все с чистого листа. Посмотреть на людей с новой стороны. Я всерьез хотела узнать тебя получше, перестать ненавидеть. И как я могла допустить такую ошибку? Это произошло на платформе 9 и ¾. Я хотела подойти и поздороваться, но в этот момент к тебе подбежала Мери. Она не особо писала этим летом, но я не обижалась, мне было не до этого. И только в тот момент я поняла, почему она молчала. Я не хотела мешать вам. И вы оказались приятной парой. Только не в то время. Ты решил отвязаться от меня именно в тот момент, когда мне это было нужно. Мне необходимо было чувствовать себя нужной кому-то. А ты, Джеймс, ты всегда показывал это. Я тогда не особо расстроилась, учитывая, что я давно мечтала, чтобы ты от меня отстал. Но спустя две недели я поняла: мне необходимо чувствовать себя нужной тебе. Не кому-то. Тебе. Я влюбилась в тебя в самый ужасный момент. Когда стала не нужна. И это получилось как-то само собой. Я могла не есть целый день. Иногда съедала дольку яблока. Много пила. И в какой-то день поняла: всем все равно. Я видела свои изменения. Я их чувствовала. Чувствую. Но никто, кроме меня, не замечал. Я думала, что значу многое для людей, а оказалось… — Лили замолчала, и Джеймс только сейчас заметил, как сильно ее лихорадит. Он смотрит на нее. Он молчит. Он не знает, что ответить. Он боится сказать что-то не то. Он боится сделать еще хуже. Джеймс целует ладонь девушки, сжимая ее в своих, но все еще не находит нужных слов. Она и для него была идеалом. Сильная духом, Лили никогда не нуждалась в чьей-то помощи. А сейчас она сидит перед ним с красными глазами, в мокрой от слез пижаме, и она просит, молит о помощи. — С этого дня, Лили Кэтрин Эванс, — он наклоняется к ней, шепча слова на ухо, — с этого дня тебе запрещается думать о том, что ты никому не нужна. Ты нужна мне. Намного-намного сильнее того, как Ремус нуждается в шоколаде. Ты нужна мне больше воздуха. Не смей убивать себя, слышишь? Ведь если ты умрешь, я… Я же сойду с ума! Я ведь люблю тебя. Она тихо всхлипывает, но верит. Может, он разобьет ей сердце, но это будет потом. Она устала со всем справляться одной. Ей страшно. Но ей так необходимо это. Он аккуратно, будто боясь сломать, целует ее в солёные губы, и этот поцелуй — лучшее лекарство от всего. Он шепчет ей какую-то дурацкую шутку, а она смеется сквозь слезы, чувствуя его дыхание совсем рядом.

И понимает, что безумно сильно проголодалась.