Алое золото

Вецена с завидным аппетитом уплетает вишнёвый пирог, попеременно отправляя в рот ложку за ложкой белого пломбира. У неё на плече ютится подруга Абигейл, пускающая воздух через трубочку прямо в бурлящий коктейль цвета лазури. Людям вокруг девушек явно веселее, ведь не замечают они скуки на лицах милых дам. Одному Суини неизвестно, почему он до сих пор находится в баре «Honolulu». Он уже позабыл о крикливых женщинах, от коих с успехом успел отсесть, оставив им долларовые купюры за напитки. Сама щедрость. Сейчас лепрекон буквально прилип к барной стойке в ожидании Кейкалы. Да здравствует десерт для короля! — Чего тебе, солнце? — наконец-то на него обратили внимание. — Вишнёвый пирог. — Отличный выбор, — хитро глядит Кейкала. — Мороженое? — Нет, — несколько грубит рыжий. Азартно сверкают глаза хозяйки заведения. Суибне игнорирует это, и гавайка устремляется на кухню, чтобы угостить посетителя лучшим десертом во всем штате. Всё-таки Кейкала приносит выпечку вместе с мороженым. Медно-рыжие брови свелись, образовав складку над переносицей. — Шутки-шутишь, женщина? — Я не шучу с «нелюдьми», — подмигнула ему, а потом добавила. — Решила, ты хочешь попробовать, что и она. — Да чтоб вас! Сливочное мороженое покорно тает во сквернословящем рту, поспевая за печёными вишнями, настигая темно-красные ягоды, объединяясь с ними в ожидаемое удовольствие. Лепрекон неспешно вкушает сочную выпечку — беспокойно смакует имя новой знакомой. Он просит себя пережевывать быстрее, подниматься и делать ноги. Уговаривает себя хотя бы не глазеть на неё. И смотрит. Словно ему есть какое-то дело. — Кейкала, — начинает мужчина виновато. — Пирог правда хорош. — На здоровье, солнце! — не улыбка, а рассвет на гавайских островах. — Знаешь, ты не перестаёшь меня удивлять. — Я даже не старался. — Ты приходишь в мою «Honolulu» уже два месяца. Два месяца ты пьёшь пряный ром. Изредка заказываешь салат с тунцом или креветки в беконе. Затем ровно в десять уходишь. На часах уже половина одиннадцатого, а ты ешь пирог! — Поаккуратней, женщина. — заглатывает последний кусочек, медленно пережевывая. — Она будет в порядке? — непрошеный вопрос застаёт врасплох обоих. Женщина смолкает, теряясь. Перед ней нет больше грубого и неотесанного мужлана, которого хорошо бы постричь. Дикий зеленый огонь горит в глазах древнего существа. Смуглые губы разомкнулись, желая что-то сказать, но ей не найти нужных слов. — Скажи мне, старой женщине… На что тебе это? — Я исполнил желание, а мне не легче. — Тебе не даёт покоя твое желание. — Не пойти бы ли мне отсюда! — Суини подскочил, резко накинув джинсовую куртку, едва ли не стукнувшись головой об винтажную лампу на длинном шнуре. Он бы и выругался на родном языке, если бы не повернулся к Вецене, что была темнее тучи. — Только дунь на меня! — грозится девушка курящему мужику в майке с надписью «my life — my rules». — Красотка, лови! — тот вычурно хихикает, а затем втягивается, чтобы выпустить первое колечко табачного дыма. Хотелось ему выпустить ещё десяток таких, но как закашлял, да согнулся пополам. Уставился на недовольную барышню слезящимся глазищами, потянувшись к её же плечу для опоры. — Принесите бедолаге воды, — бросила дама брезгливо. Предплечье разгневанной накрыла весомая длань, как бы уводя сторону. — Тише-тише, — Суини, опомнившись, ослабил хватку. — Колдуешь, а человек чуть не задохнулся, — выдает мужчина, позабыв всё заготовленные «дорогая», «милая», «любовь». — Колдую? Да мужик курить не умеет! Не перестаёт возмущаться она и разыгрывает карикатурную сценку задыхающегося персонажа. Даже губы скручивает в трубочку, всматривается в пустоту, удивляется несуществующему чуду из закопченного аэрозоля. Достаточно талантливо, чтобы рассмешить лепрекона. Смех грохотом обрушивается на неё, стихая в следующий миг, подобно степному пожару, погашенному продолжительным дождем. — Не могу уйти, не спросив, — голос Суини подобен шелесту дубовых листьев, под кронами которых он рос. — Уйти? — дама присела на ближайший стул. А он как дурак присел рядом. — Ты сохранишь мой секрет? — печально тянет Вецена. — Сохраню. «Всё, что я умею, это хранить», — с досадой пронеслось в огненной голове. — Тому человеку досталось? — не сдерживается лепрекон. Кончики девичьих пальцев дрогнули, распространяя секундную дрожь по рукам, задевая ключицы. Силы оставляют Суибне, покуда тыльная сторона молочной кисти соприкасается с россыпью дружных веснушек широкой ладони. Не помня себя, он проводит большим пальцем вдоль бинта, оставляя за собой золотящийся след. — Я думала, мы хорошие знакомые, когда его рука оказалась ниже моей поясницы. Случился первый удар. Он попытался повалить меня. Второй удар. Сукин сын смог устоять на ногах. Ну я и била его, пока он сам не грохнулся об землю. Вызвала беспомощному скорую и пошла домой. Король навсегда запомнит слова, слетевшие с алых уст, голос, вязнувший в живом изнеможении. Он не понимает, как красота может жить в дрожи чьи-то рук. Ему ли не знать непрестанно молящихся, судорожно кающихся, спешно преклоняющих головы, убегающих и тонущих, ужасающихся смерти и меркнущих в ней. Дитя изумрудной земли готов поклясться всем золотом, сотворённым миром, что видит красоту в ледниках, раскалывающихся и тонущих в холодных водах. Его солнца не хватит, чтобы здесь проросли цветы. Дрогнувшие пальцы сжались. Она поднесла костяшки к лицу, коснулась губами израненной кожи. Вновь взирает на него. Спокойствие его лица обманывает её. Истина кроется в миндально-зелёных глазах, неясно сверкающих, всматривающихся в очи огненного отлива, мокро блестящих. Нечеловеческим рукам удаётся ускользнуть от человека: ирландец торопливо прячет ладони под столом, не контролируя то, как они импульсивно собираются в кулаки. — У тебя красивые руки, — как же сильно она бьет. Ему тяжело дышать с треснувшими лёгкими, сдавленными морозными водами. Трепет свинцово-чёрных ресниц. Покрасневшие глаза. Алое море штормит близ берегов золота радужки глаз Вецены. Вот оно. Алое золото.