Алое золото

В баре стихло. Вдалеке зажглись свечи, голоса торжественно запели: «С Днём Рождения тебя…». — День Рождение? — оживленно спросил Суини. — Только у Джейн. Вецена родилась зимой, — прикладывает палец к губам, ведь теперь это его тайна тоже. Люди окружили их, а праздничный торт очутился прямо перед носом «Джейн», вернув миру знакомую улыбку, таившую в себе отблеск то ли радости, то ли печали. Мерцание вычурно пестрых свечей завораживает. Но Солнечному королю достаточно огня восковых светочей, что целует её щеки, её губы, её веки. Её глаза. Сердце божества сжалось, навеки замкнувшись. — Я желаю… Желаю… — по-детски лепечет липовая именинница, жмурясь. Прежде, чем померкнет свет, она будет смотреть на него, на его лик, спокойный и благоговейный, что сохранится в её памяти как лицо мужчины, коих самородных кудрей не коснутся. Свечи гаснут под оглушающе приятный гул аплодисментов. Вновь накаляются лампочки, мелькают букеты цветов и подарки, перевязанные золотой лентой. Какая ирония. — Они дожидались тебя в кладовке! — весело восклицает Абигейл. Пока Вецена старается крепче стоять на ногах, встречая поцелуй за поцелуем на розовеющих щеках, Суини невольно думает о том, какого это целовать эти щёки. Алые и белые розы жмутся к ней, к черному платью, к мраморной шее. Компания подзывает ирландца к себе, приглашает разделить трапезу ненастоящего праздника жизни. Тот лишь отнекивается, благодарно кивает и устремляется к выходу. Вецена наиграно дуется, по скулы погрузившись в лепестки, словно цветам дано спрятать человеческое смятение. А затем всё бросает и устремляется за ним. Окурок жжёт мозолистые пальцы, когда девушка оказывается подле силуэта внушительных размеров. Ему хочется огрызнуться, заорать, прогнать её. Да так сильно, чтоб не оборачивалась, делала ноги, хлюпала носом. Вместо этого он глядит на неё, всматривающуюся на верхушки деревьев, на затылок, на единственную золотящуюся прядь в свете уличного фонаря. — Хреновый парикмахер, — язвит Суини. А она даже не разозлилась. Будучи женщиной. — Всё, что осталось от моих русых волос. Годы идут, а они только темнеют. Дед говорит, что однажды не останется ни одной светлой пряди. И я стану вселенским злом, — мужчина не понимает шутит она или нет. — Кто же твой дед? — Чернобог. Великан заливается грохочущим смехом, вызванным неверием, беспокойством и потрясением. — Не думала, что лепреконы такие шумные. — А? Я ничего не говорил тебе! — мужчина аж давится воздухом. — Ценность монет ощутима. То, как наполняются тёплом твои руки. Как кровь приливает к ладоням, чтобы быть ближе к золоту. Он вдыхает воздух, разгоряченный мелодией бесхитростного голоса. Каждое её слово — истина. Он не желает ей верить, но верит. Он мог бы подумать, что она потомок племени богини Дану, что золото зелёных холмов признаёт её тоже, что она ходит по земле и по небу, как ходили богоподобные люди, чьи босые ступни утопали в море рододендронов, шествуя среди смертных. Но они не одно и то же. — Мне пора уходить. Суини кажется бессильным, не зная, как поступить иначе. — Я понимаю, — говорит Вецена, верно чувствуя его нерешительность. Поджимает губы, быстро кивает, тем самым прощаясь. Стремительно подходит к заведению, а затем бросает задорно: — В следующую пятницу будут танцы, — и пропадает в дверях бара, не дожидаясь ответа. Бессмертное сердце колотится. Сотни мучительных лет в беспамятном одиночестве. Столько же впереди? Его инстинкт повелевает им, одаривает мечтой, где он кружит её в медленном танце, бестолково очаровываясь… Воронье карканье настигает ушей. — Тупая птица! — орет он пернатому, попутно садясь в такси, очутившемуся здесь как раз вовремя. Отголоски птичьего говора расплющивают мозги в черепушке. Дрожь пробирает до скрежета зубов. Губы шепчут на старо-ирландском, обращаясь к большой удаче. Огромная пясть трясётся, отдавая бабки таксисту, ибо недолго рукам Солнечного короля быть чистыми. «Ближе всего я был к золоту, когда касался тебя».