Алое золото

Женщин, которых Суини хотел много больше, чем женщин, которых он любил. Здоровяк пересёк гребаное море, мчась за юбкой Эсси Макгоуэн. Поначалу за жирным молоком и пшеничным хлебом, а после за тощей грудью и пухлыми губами. Любил ли он её? Одному лепрекону известно. Скорее был сильно привязан к тому, как она в него верила — как она сама любила щедрого покровителя. Его так просто любить. Суини считает себя двухметровой бестолочью, когда ноги переступают порог бара в вечер пятницы. Столы несколько придвинуты к стенам, а пожилые пары неспешно вальсируют. Всюду люд в гавайских рубашках, пёстрых юбках и бус из летних цветов. Невозможно не заметить Вецену близ барной стойки в салатовых атласных балетках, в красном трикотажном платье до пят, с объемным ожерельем и венком из кремовых орхидей среди смоли волос. Девушка покачивается в такт музыке, отпивая воду со льдом из стакана с зонтиком. Мужчина возвышается над ней, заслоняя свечение лампы. Она охает, а душистые бутоны вместе со вздохом приподнимаются на аккуратной груди. Высоченный и кудрявый, он стоит перед ней в лаковых туфлях, чёрных брюках и рубашке молочного оттенка. И, конечно, в фирменных подтяжках. Кубик льда неприлично перекладывается языком от щеки к щеке. Затем вовсе раскалывается, холодящими кусочками перетираясь на зубах. Суини слышит, как Вецена сглатывает. Ирландские мурашки пробегают вдоль позвоночника, теряясь где-то много ниже уровня поясницы. Она не скажет: «Я ждала тебя». Она говорит: — У меня кое-что есть для тебя, — и мчится прямиком к служебному помещению, возвращаясь сиеминутно. Вецена протягивает цветочную гирлянду из тех же орхидей, что дополняют её образ. — На Гавайях люди возлагают на себя цветы, пока они живы. Король покорно склоняет макушку под песнь торжествующего голоса, принимая дар, как если бы золотой венец касался кудрей медных. Это много дороже. Он не сделает ей комплимент ни сейчас, ни потом. Не может позволить признаться самому себе, что она красива. В его глазах. Суини говорит: — Спасибо. Мужчина жестом приглашает девушку на танец. Большая длань встречает ладонь поменьше. Проверяет костяшки пальцев: кожа чиста. Исчезли раны, стерлись синяки. Перед ним действительно непростой человек. Кавалер ведёт даму к центру импровизированного танцпола. Вот её свободная рука поверх мускулистого плеча. Вот его длинные пальцы едва касаются ткани в области талии. Лишь спустя дни, когда Вецена решиться вынуть платье из сумки, она обнаружит, что там, где Суини касался материи, будут поблёскивать золотые пылинки меж нитей алых. А пока смущенные медленно кружатся, плавно покачиваясь, не думая о времени. Кейкала изучающе глядит на них, затаив дыхание. Электрические огни изредка мигают, пока поверх разгоряченных тел едва соприкасаются лепестки. Ускользает от внимания то, как крохотные пальцы сжимают ворот рубашки. Рыжебородый чувствует это, но не может верно понять данный жест, когда его ловкие пальцы двигаются вверх по спине, соприкасаясь с одной единственной русой прядью. Шёпот берёз белых. Лучи медового солнца. Звон колоколов. Одуванчики в воздушном потоке. Жужжание диких пчёл. Прохлада в тени дубравы. Сверкание молнии на небосводе синем. Мякоть земляники прямо в руке. Чья это рука? — Ты — нечто большее, чем лепрекон, — говорит она тихо, словно боясь спугнуть этого самого лепрекона, его удачу. — По чем тебе знать? — Я не знаю — я чувствую. Он отнимает руку от девичьих волос, а образы меркнут. В ней нет ничего, что он когда-либо любил в женщинах: ни золотых кудряшек, ни локонов огненных, ни зелени озорных глаз, ни бирюзы игривых очей. Ни влажных губ, просящих его помощи, его поцелуя. Ни тощих рук, жадных до его лица, шеи, груди. Ни девственного тела, поваленного в траве вечнозелёных холмов. Ни веснушчатых ягодиц, усыпанных золотом его величества. Всё же она здесь, в сантиметрах от его старого непреклонного сердца. Однако погибель наступает на пятки, дышит в рыжий затылок, морозит жгучую кровь, ибо он задолжал Одину битву. Сражение, в котором нет места magairlín*, пепельно-розовому румянцу щек, сиянию медовых радужек глаз, улыбке, предназначенной ему, такому нужному человечеству как летошний снег. Суини злится на неё — злится на себя. Какой-то намёк на благодарность затуманил разум, приволок его сюда, вдобавок вручил в руки прекрасное создание, которое трудно назвать невинным. Он хочет винить её, улыбчивую и печальную, в невезении, которое скоро достанет до дремучих кудрей. «Я виноват во всём,» — будет покалывать на языке много позже. Соприкосновение рук прекращается, а хваткие пальцы осмеливаются вложить дар богини Дану в согретую ими небольшую ладонь. — Тебе, — выдавливает мужчина несколько вкрадчиво. Сердце Суини колотится, когда его счастливая монета, его удача целует белесую кожу. Вецена замирает, спотыкаясь о туфли партнера, взирает на него озадаченно, одновременно испытующе. — Зачем? — Это всего лишь подарок от верзилы-лепрекона, дорогая. — А вот это уже нечестно. — Нечестно что? — «Дорогая», — лукаво-нежным становится её голос, цепляющимся за то малое волнение в груди Суини, ускользающее от медовых глаз. «Кар! Та девушка из баррра! Кар! Она дорррога тебе? Кар! Дорррога?» — глумливые вороние оклики прошлой ночью настигли «верзилу-лепркона», всего-то направляющегося в круглосуточный магазин за бутылкой пива. — Твоя правда, — соглашается он. Сгущаются тени вокруг. От монеты исходит тусклый бархатный свет, убаюкиваемый женской дланью. Тихая радость коснулась её лица, золотыми всполохами являя себя в янтарных радужках. Начало, закоренелое и позабытое, отозвалось в Суини, расправило его плечи, сделало его выше прежнего. Стародавний огонь разнесся по его существу: от ногтевых пластин до темно-рыжих ресниц, осев в уголках глаз, потерявшись в морщинках. Воспоминание о голосе, мягком и лучистом, но бесстрастном и далеком, говорившем с ним на языке древнеирландском, потрясло его с новой силой. «Да убережет монета каждое движение твоей души, мой светоч. Ибо в руках твоих само солнце, заключенное в золото». Суини совершал глупости всю свою жизнь, хоть толком не помнит ни прожитых лет, ни совершенных ошибок. Идти на войну без счастливой монеты — огромнейшая ошибка. Ещё не поздно забрать червонец, рассмеяться девушке в лицо, щелкнуть по милому носу, да сверкнуть громадными пятками. Чтобы потом не унять было переживаний о ней, о том, где ступает нога её, тверда ли земля под поступью ладной. Если ему суждено погибнуть в новой войне, то пусть вся его удача достанется ей. Незнакомке, которая могла бы сберечь его самого. От вражеской стрелы, от губительного огня, от рвущих когтей, от тёмного проклятия, от отравленного клинка, от погибели совершенно бесславной. Божественное в нём знает. Нашептывает речь об освобождении, исцелении, возвышении, едва различимую под ощутимым биением сердца. Но он не помнит себя богом. А потому не возьмет всего, что ему причитается. «Чтоб воронье перо не коснулось плеча твоего,» — желает он нежным щекам её, пока внутри всё подламывается. — Выйду перекурить, — выдает он, отстранившись. — Я бы не отказался от сладкого, — старается весело проговорить лжец, не забыв подмигнуть. — Всё будет, — подыгрывает она, сама не зная почему. Лепрекон почти у выхода, когда девушка замечает, как дрогнула высеченная битвами, победами и поражениями, спина исполина — дрогнуло сияние монеты, сжатой в её кулаке, каменеющим с каждой секундой. Проходят минуты, пропитанные липким ожиданием. Сквозь пеструю толпу танцующих, ликующих и наслаждающихся моментом, Вецена наблюдает за всеокутывающими тенями прямо за окнами. Тени ползут прямо на стены, замирают у порога, ждут приглашения войти. Мерещатся несуразные крылья, отбрасывающие внушительные тени. Что если весь свет остался лишь здесь, в баре «Honolulu» — в «защищенной бухте», предстающей пред нами импровизированным райским уголком, где всё ещё живет память о солнечных гавайских островах, о тепле раскаленного lā*. Свет в ладони её. Подносит золото к алеющим губам. Целует монету нежно. Прошептав нечто важное. Минует спешно танцпол. Чем ближе она к двери, тем ощутимей становится невидимая хватка поверх белоснежной шеи, давящая на сонную артерию, выискивая пульс, словно запугивая. Делает шаг в вечерние сумерки. Только она не знает страха перед извращенной темнотой, едва различимой от той естественной, что приходит к концу дня. Ведь сама её кровь хранит тьму, бархатную и чистейшую, успокаивающую в моменты нужды. Как теперь. Она находит Суини почти сразу: мужчина стоит на обочине дороги, близ деревьев. Лепрекон старательно втаптывает догорающие окурки. Топчет землю, словно та согрешила тем, что оказалась под его ногами. Да причитает на незнакомом ей языке. Вероятно бранится. Чуть ли не вскрикивая. Подносит очередную сигарету ко рту и роняет — могучие пальцы трясутся. Растеряна ловкость ли, проворность ли, удача ли? Спокойствие души древнего существа, чьи терракотовые волосы вязнут в густой черноте. Слабый свет фонаря вырисовывает его обернувшийся силуэт: бог замер, словно растерявшись. Лишь на мгновение лик Суини предстает напуганным, что пугает Вецену тоже. А затем красавец как бы поправляет упавшие на лоб локоны, являет знакомую самоуверенную усмешку. Отчего же тогда в глазах его замерла влага. — Ну так что… К тебе или ко мне? — выпаливает Суини нахально. Вецена часто моргает, не веря своим ушам. — Оглохла? Прежде, чем его челюсти властно сомкнуться, она увидит сожаление, осевшее в поджатых губах, не сдержавших слова вынужденной грубости. Она озирается по сторонам так, словно правда сокрыта в темноте ночи, а не в поведении мужчины, глумящимся над ней. Тянет ноздрями воздух, но и тот уносит отголоски истины, дабы она оказалась обманутой. После выдоха остается смятение — раздражающий запах лжи, насмешки и криводушия. Смотрит на Суини вновь. Прощупывает взглядом, пока брови приподнимаются в непонимании. Где-то вдалеке невесело каркают вороны, как будто смеясь. Он не скажет: «Я ухожу на войну». Он говорит: — А чего ты хотела? — великан выпаливает дым ей прямо в лицо. — Ничего, — говорит изумленная, наконец-то сдаваясь. Вецена то ли улыбается, то ли скалится. Досадно покачивает головой. Прикусывает язык, чтобы смолчать. Выкидывает руку кулаком вперед. — Если это то, чего ты правда желаешь… То мне это больше не нужно. — Оставь мелочь себе, — пытается добить мужчина. Побелевшие пальцы разжимаются. Золото устремляется вниз, печально поблескивая. Оказывается ловко пойманным двухметровым верзилой в сантиметрах от асфальта. Суини не думает головой, когда бездумно тянется лапищей за её мизинцем, да безымянным пальцем в попытке вернуть ей монету. — Мелочь же, — еле вымолвила брюнетка, резко прижимая опустевшую ладонь к груди. Лепестки орхидей печально колышутся на ветру, когда она уходит. Божеству мерещится, что монета пылает огнем золоченым, обжигает ладонь рыжего плута, извивается вдоль линии жизни — в широкой длани тяжесть самого солнца. Солнце тяжелеет, незримым весом утягивая золото к земле. Тяжелеет сердце Суини. Оно беспощадно твердит о сокровенном желании божества — быть нужным. Плюнет в сторону бара и побредет вдоль дороги. Словно раненый поковыляет в мотель под покровом беззвездной ночи. Споткнется на ступеньках по пути в номер. Рухнет в скрипучую постель. Благоухающее ожерелье накроет его с головой. Гнев одолеет его, повелит с треском сорвать бусы, швырнуть на пол, сотрясти пыльцу у дрогнувших сердцевин бутонов. Чтобы позже опомниться, собрать их в охапку, перебрать белые лепестки, как бы прося прощения у орхидей за свою грубость. За содеянное — за то, что предстоит совершить. Пылающая голова остынет под утро, позволит лепрекону ненадолго уснуть. Со сном обмякнет и тревожное сердце, кое стихнет в лучах утомленного солнца. Прольется свет на десницу, между перстней коих будет золотится червонец, отвергнутый желанной женщиной. Женщин, которых он любил были смертны. Примечания: Magairlín (ирл.) — Орхидея Lā (гав.) — Солнце «На Гавайях люди возлагают на себя цветы, пока они живы,» — где-то когда-то прочитала данную фразу или очень созвучную ей, не смогла найти автора данных строк, но решила сказать об этом.