Кошка примет к сведению

- У него новая кошка, - сообщает мне Эми. Ее стратегическая ошибка - в попытке наладить со мной контакт до того, как это сделает будильник. Я мог бы назвать Эми прародительницей и королевой всех жаворонков, но особенность жаворонков в том, что они рано встают после того, как рано легли спать. Эми же умеет комбинировать свои биоритмы незаконно волшебным образом, но ее "вспереться в семь утра" совершенно не обязательно следует за "уснуть в одиннадцать". Она может поспать шесть часов и оставаться сказочно бодрой, я - нет (хотя мне иногда ни восемь, ни десять, ни любое другое число часов сна не помогает). В этом заключается разница между нами. Поэтому когда она прыгает ко мне на постель, отодвигает мои ноги в одеяльном коконе и садится в изножье по-турецки, я заторможенно реагирую на происходящее. - Я хочу спать, - бубню я и накрываюсь одеялом повыше. Эми цокает языком. - Ты слышал? - говорит она. - У него новая кошка! - У кого?.. - Ты серьезно? Конечно у могучего красавчика, у кого же еще... Ладно. Ладно, это работает. Каждый раз, когда она его так называет, я словно принимаю невольное участие в челленже с ведерком льда. Вопреки моим прошлым ожиданиям, Эми не то чтобы слишком спасла ситуацию на том неловком чаепитии. Не потому, что она не старалась, а потому, что ситуация как-то успела подвинуться к логическому концу, и спасать там было уже особенно нечего. Хотя Саймон посмеялся над парочкой шуток Эми. Еще от парочки - зарделся. В остальном ничего примечательного не произошло. По крайней мере, ничего такого, о чем я бы вспомнил, болтаясь между сном и сердитым пробуждением. - Три вопроса, - говорю я и зеваю в подушку. - Первый: зачем мне эта информация? Второй: с чего ты взяла про кошку? Третий: сколько их у него вообще теперь, кроме шуток? Эми заговорщицки хихикает, и я сдаюсь: переворачиваюсь, скрипя, на спину, приподнимаюсь на локтях. Кошусь на нее одним глазом. Она сама все еще в пижамных штанишках, но уже переоделась в белую футболку, которую я ей подарил на День рождения: нахальная реплика "FREE THE NIPPLE", на которой я маркерами по ткани нарисовал два полукруга грудей и кривоватые розовые соски. Мне очень приятно, что она таскает ее всюду... и иногда говорит, что я теперь должен ей и другие предметы ее гардероба разрисовать в том же духе. И выставляет на меня жесткую "остановись-прямо-на-этом-самом-месте" ладонь, если я пытаюсь сказать, что рисунок грудей будет смотреться не так концептуально на, скажем, джинсах. - Затем, - начинает Эми, загибая пальцы в счет моих вопросов, - что если ты открыл на него охоту, тебе нужно знать о нем все. Это во-первых. Во-вторых: видела, как он вчера вечером заходил в подъезд, и из-за ворота толстовки у него торчала феноменально грязная и оплетенная колтунами кошачья рожица. В-третьих, понятия не имею? Это ты должен знать, это ты провел с ним несколько, - она емко поигрывает бровью, - незабываемых минут наедине за чаем. - Умоляю тебя, - морщусь я, - единственной незабываемой особенностью этих минут было то, насколько они были неловкими. Но Эми уже скатывается с моей кровати (а я даже не успел возмутиться, дескать, никакую охоту я ни на кого не открывал!) - Мое дело - доложить, - говорит она, шутливо шаркает в артретичном реферансе и уплясывает из комнаты, собирая на ходу волосы в высокий хвостик. Будильник начинает трезвонить, стоит мне уронить голову обратно на подушку.

***

Я не уверен, новая ли это кошка, старая ли - либо, может, Саймон переключился на песиков или игуан, потому что когда я встречаюсь с ним в лифте, из примечательного можно отметить только переноску, которую он держит за два коротких ремешка, и выражение очень нервного беспокойства, ляпнутое на его лицо большой кривой кляксой, разложенное на шершавые крестики. Он вбегает в кабину боком и почти сразу разворачивается к дверям. И вроде бы даже не замечает меня, приткнувшегося в дальнем углу. ...Ладно, я бы не сказал, что это меня прямо-таки задевает, но вызывает... определенные.... эмоции... Например, банальное непонимание. Самое простое и объяснимое. - Эй, - говорю я и задним числом надеюсь, что ничем не выдаю своей дошкольной обиды. - Саймон? Привет? (Так много вопросительных знаков...) Он вздрагивает всей скобой плечевого пояса и поворачивается ко мне. Крестики волнения на его лице малость сглаживаются и разбегаются, но все равно видно, что он чем-то сильно обеспокоен. Смотрит будто сквозь меня, глаза стеклянные, рот падает еще большим откосом, чем обычно. И мне это все очень не нравится, честное слово. Аж трап какой-то застревает между стенкой горла и корнем языка. - О, Кирен, - говорит он и свободной рукой лихо растрепывает себе волосы, с затылка ко лбу. Он вроде бы пользуется гелем. Только благодаря этому его прическа мало-мальски собирается снова в детеныша помпадура, когда он двигает ладонью в обратном направлении. - Привет. Ладно, ты сделал все что мог, зудит голосок, ползающий по задней стенке моей черепной коробки. Перестань. Интеракции - не твой конек. Сквозь кавалькаду мурашек я узнаю его: это тот же голосок, который раз за разом предлагал мне сдаться на милость нежелания Рика Мэйси обсуждать происходящие между нами вещи. Ну нет, думаю я и даже сердито притоптываю ногой. Самую малость. - Что-то случилось? - говорю я и на всякий случай указываю на переноску. Саймон прослеживает мой взгляд, направление моего пальца. На его губах выцветает нервный смешок. Сейчас он выглядит очень бледным и маложивым. Я напрягаюсь, подумав, не может ли это иметь какое-то отношение к наркотикам... Но Саймон говорит: - Кошку к ветеринару везу, - и аккуратно приподнимает переноску буквально на полдюйма в воздухе. - Я не специалист, но, кажется, у нее какое-то обширное и очень нехорошее воспаление в брюшной полости. Надеюсь, что нас смогут принять без записи, потому что я дурак и вылетел из дома прежде, чем догадаться позвонить в ближайшую клинику. Я только сочувственно киваю: что тут сказать? Переноска чуть поворачивается ко мне на ремнях, но за темной сеткой, прибитой с одного из торцов, можно рассмотреть разве что густой клок светлой шерсти. - Это не Зои и не Генри, - говорю я с легкой улыбкой, стараясь намекнуть ему на то, что это какое-то подобие дружеской шутки и отсылка к одному из наших старых диалогов. Ну и, может, отдаленная попытка забросить удочку в область третьего вопроса из тех, что я задал с утра Эми: мне все-таки интересно, насколько далеки от правды мифы про сорок кошек. Саймон кривовато, но уютно зеркалит мою улыбку: - Она найденыш. Вчера ее подобрал, глаза были совсем закисшие, хотел промыть. Провозился с ней до ночи, потом позорно уснул на диване, а когда вот сегодня очнулся - она лежала клубком у стенки и часто дышала. И живот у нее очень уж раздутый и горячий. Имени, - он снова клокотливо усмехается, будто этот зазубренный звук у него спархивает с верхнего нёба, - пока ей не давал. Я открываю рот, чтобы спросить, почему. Потом до меня доходит: назовешь кошку по пути к ветеринару - а обратно с тобой она уже не приедет. Наверное, это очень важно для владельцев кошек. А раз это важно для Саймона, то я должен это по крайней мере это уважать. Лифт тихонько бряцает, кабинка замирает на первом этаже. Саймон перехватывает ремешки поудобнее (я заметил, что за все недолгое время поездки он ни разу не поставил переноску на пол) и делает это свое движение... фирменное... ухмыльнуться - опустить глаза - поднять глаза - отвернуться. Он говорит: - Спасибо, - и не поясняет, за что. Вышагивает из лифта. Направляется прямо в натянутое летнее утро. Прямой, как текучая ирландская стрела, вусмерть взволнованный человек-любитель-кошек. Хорошо, что я не крикнул ему вслед, чтобы он позвонил мне, когда будет ясно, что с кошкой. Это было бы экстремально тупо, мы же не обменивались номерами. Может, у него вообще телефона нет... (Кирен, перестань) Я просто надеюсь, что к концу дня у кошки-найденыша все-таки появится имя.