Овсянки

Это третья его весна во Франции, и первая — в Париже. Облокотившись на прилавок, Уилл рассматривает через окно прохожих, снующих по этой и противоположной сторонам улицы. Его игра с самим собой — угадывать, откуда идёт человек, чем он занят и что его волнует. Временами он придумывает истории для людей, проходящих регулярно в одно и то же время. Это может быть дедушка, который спешит забрать внука, или дама, в очередной раз опаздывающая на свидание к любимому. Уилл считает, эти навыки пригодятся ему, когда он станет жандармом. Пока что эмпатия помогает ему только в работе с новыми покупателями. В хорошем настроении Уилл может определить, за чем именно пришёл тот или иной человек, или же подсказать ему нужный товар, даже если тот ещё сам не уверен в собственном выборе. Из раздумий его вырывает тихий настойчивый голос: это паренёк, который приносит им свои рисунки на продажу. Время от времени он заглядывает сам, изредка — с друзьями, чтобы порассматривать обстановку или различные побрякушки в лавке. Но на этот раз в его руках — большая тонкая папка. — К сожалению, месьё Ришар не оставил вам сегодня денег, — полугрустно-полувежливо сообщает Уилл. Странно обращаться на «вы» к парнише, который, должно быть, ещё младше его самого. Одет посетитель модно, по-городскому, а вот на вид ему – не больше семнадцати. Но месьё Ришар очень ценит вежливость по отношению и к покупателям, и к поставщикам, и даже к случайным прохожим. Этот тонкий высокий мальчик, скорее всего, ему и понравился больше из-за вежливых манер, чем из-за оригинальности работ. — Как жаль, — отвечает начинающий художник. — Деньги мне бы очень пригодились. В любом случае я оставлю рисунки. Уилл и вправду не считает эти карандашные наброски оригинальными. Чаще всего автор либо копирует фрагменты картин, выставленных в различных галереях, либо зарисовывает первые попавшиеся пейзажи, бесцельно бродя по Парижу. Конечно же, такие рисунки пользуются популярностью и у приезжих, и у самих парижан. Ведь продают они их не дорого, а покупают ещё дешевле. По желанию покупателей, некоторые рисунки Уилл обрамляет деревянным багетом, изредка даже под стекло, которое приходится заказывать дополнительно. Сам Уилл, пожалуй, никогда бы не повесил у себя в комнате нечто подобное, даже несмотря на то, что последний год в его распоряжении полноценная комната, которую он снимает у месьё Ришара, а не пристройка к сараю, как было у прошлых хозяев. — Конечно, — подтверждающе кивает Уилл. — Вы можете заглянуть на неделе. — Спасибо за рекомендацию, именно так и сделаю, — отзывается его собеседник. Уилл укладывает папку на верхнюю полку прямо за своей спиной: чтобы дотянуться, ему приходится опираться на стул. Он решает сначала показать наброски месьё Ришару, и только затем выставлять их на продажу. Парень с равнодушным интересом наблюдает за действиями Уилла, а затем направляется к выходу. Почти у самой двери он оборачивается. — Необычный акцент. Замечание кажется слегка неуместным, ведь до этого они уже разговаривали не раз. — Луизиана, — пожимает плечами Уилл, сжав губы в кривой улыбке. — А ваш? Восточная Европа? — Qui sait?* — бросает напоследок парниша, а затем выходит из лавки. Теперь Уиллу самому хочется бросить чем-то тяжёлым в только что закрывшуюся дверь, но все вещи вокруг слишком дорогие для этой цели. И, тем более, есть риск ненароком попасть во входящего покупателя. Чем же он так насолил только что ушедшему гостю? Это ведь не Уилл платит ему аванс или решает, когда это сделать. Чтобы успокоиться, он вынимает из стоящей рядом клетки большую морскую свинку. Из-за кривой лапки её не смогли продать в детстве, и теперь свинка — постоянный спутник Уилла, а временами и единственный собеседник. Месьё Ришар готов отдать животное за самую низкую цену, если будет уверен, что хозяин попадётся добрый и заботливый. Уилл аккуратно берёт свинку на руки и чешет пушистое пузико. В процессе он пытается вспомнить, как же на самом деле зовут начинающего художника. Родители наградили его каким-то очень странным именем, настолько странным, что, обычно внимательный к мелочам, Уилл его напрочь забывает. Может, он просто не посчитал эту информацию стоящей запоминания. — Ганнибал, — произносит он вслух, обращаясь к своему пушистому другу. — Действительно странное имя, и абсолютно не похоже на Восточную Европу. Уилл перебирает в голове все знакомые ему страны, но не может найти подходящую. Пожалуй, какая-нибудь Греция. — Да нет, не бывает настолько светлых греков. — Последнюю фразу он произносит вслух, приподнимая свинку за лапки.

***

Вознаграждение за рисунки Ганнибал забирает через два дня, но не проходит и недели, как Уилл снова видит его в лавке. На этот раз художник сидит в массивном кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, и старательно рисует карандашом в своём блокноте. Шуршание грифеля о бумагу такое же тихое, как и звук капель дождя, ударяющихся о подоконник. По обыкновению, Уилл внимательно следит за посетителями в магазине — не хватало ему ещё расплачиваться за кражи. Но вот проникновение Ганнибала осталось полностью незамеченным до момента, когда Уилл увидел его уже рисующим. — Что-то не припомню, чтобы ты арендовал у нас мастерскую, — говорит Уилл, когда они остаются наедине. У него так и чешутся руки врезать наглому посетителю. Пусть только скажет что-то вроде «Qui sait?» или одну из своих вредных фразочек. Уилл не посмотрит ни на какие правила гостеприимства. — Полагаю, это потому, что я действительно её не арендовал. — Художник пожимает плечами точь-в-точь с таким же выражением, как это делал Уилл неделю назад. Как ни странно, но при этом жесте всю ярость и желание заехать по лицу как рукой снимает. Если бы посетитель начал извиняться, оправдываться или же, наоборот, утверждать, что имеет полное право здесь находиться, Уилл, не раздумывая, вышвырнул бы его за шкирку прямо под дождь. Но вот на остроту следует отвечать остротой, а ничего остроумного Уилл придумать не в состоянии. Тем не менее, он подсознательно уважает или даже завидует таким, как Ганнибал, который за словом в карман не полезет. В приличном обществе, таком, какое описывают во всех прочитанных Уиллом книгах, конфликты как раз и решаются на словах, а не мордобоем. — Что ты рисуешь? — спрашивает вместо этого Уилл. Он считает такой ход беспроигрышным, потому что каждый любит поговорить о своём деле. А что может быть более желанным для художника, чем рассказывать о своих картинах? — Собор Сакре-Кёр, — ни капли не смутившись, отвечает Ганнибал. — При таком стечении обстоятельств, — он бросает объясняющий взгляд на капающий за окном дождь, — я не имею возможности рисовать с натуры. Поэтому приходится довольствоваться исключительно памятью. — У тебя должна быть хорошая память, — слегка удивляется услышанному Уилл. Художник что-то подтверждающе бормочет, а затем продолжает рисовать, как ни в чём не бывало. Уилл тоже решает заняться своими делами, пока не пришёл следующий покупатель. Если хозяину магазина всё-таки станет известно о Ганнибале, Уилл всегда может сделать вид, что счёл его здесь нахождение результатом особого расположения самого месьё Ришара.

***

А сам художник счёл дозволенную ему вольность поводом приходить и дальше. Время от времени он заходит в лавку исключительно для того, чтобы провести сеанс рисования в удобном кресле. Поскольку он не мешает посетителям, да и самому Уиллу, выбросить его на улицу неудобно. Тем более, первый шанс безнадёжно упущен. Теперь Ганнибал приходит и в хорошую погоду, иногда даже оставляет Уиллу свои рисовальные принадлежности, например, когда спешит в гости и не может взять их с собой. — О, опять пришёл наш пассажир, — полушутливо обращается Уилл к морской свинке, а Ганнибал делает вид, что не слышит его колкости. Может, просто пока не придумал, что сказать в ответ. Значит, не одному Уиллу бывает порой неловко. Сегодня посетителей мало, поэтому Уилл позволяет себе открыть одну из книг и продолжить чтение. Читает он медленно, шевеля губами, но уже не по слогам. Обучение Уилла было весьма урывчатым: порой он посещал различные школы, но они с отцом слишком часто переезжали для того чтобы хотя бы в одной из них мальчуган задержался надолго. Последние три года Уилл поглощён одной работой, поэтому чтение ему представляется исключительно отдыхом. Обычно он читает различные романы, не особо разбирая авторов. От процесса чтения его отвлекает взгляд Ганнибала. Точнее, не сам взгляд, а регулярность, с которой он двигается от лица Уилла к бумажному листу и обратно. — Ты что, меня рисуешь? — восклицает он, пожалуй, даже слишком громко. — Если я арендую у вас мастерскую, это будет входить в стоимость? — мягко улыбается художник, будто бы и не предполагает в своих действиях ничего предосудительного. Уилл окончательно багровеет от подобного предположения, а самое неудобное в этой ситуации то, что он даже не представляет, как достойно ответить на допущенную словесную вольность. В припортовом пабе за такие слова следует либо врезать в глаз, либо ответить какой-то ещё более грязной шуткой, типа: «Это я буду платить тебе, когда насажу тебя на свой вертел». Эти слова кажутся очень уместными сейчас, но абсолютно не соответствующими характеру его собеседника. Ганнибал выглядит ухоженным, даже слишком. Если на Уилле обычно простая рубашка и штаны, то Ганнибал всегда одет в выглаженный костюм и начищенные до блеска туфли. Сдалось ему то рисование! Услышав от Уилла грубость, он вряд ли ответит такой же грубостью. Скорее посмотрит снисходительно, либо же нажалуется месьё Ришару, что будет ещё хуже. Ганнибал замечает наступившее замешательство и, встав с кресла, подходит к прилавку. Внезапно оказывается, что они практически одного роста, возможно, Ганнибал выше всего на пару сантиметров. Он не обращает внимания на книгу, но благоговейно рассматривает самого Уилла, кажется, он хочет запомнить его черты лица, чтобы дальше рисовать по воспоминаниям, не подглядывая. Уилла так и подмывает подколоть его, мол, какой из объектов по памяти рисовать проще — здание базилики или человеческое лицо? — Позволь поинтересоваться, как называются эти птички? — совершенно неожиданно спрашивает Ганнибал, обратив свой взгляда к свисающей с потолка клетке. — Я часто здесь их вижу, но никогда не замечал, чтобы их покупали посетители. Уилл смеётся в ответ. — Потому что это не домашнее животное. Их употребляют в пищу. Рестораны закупают овсянок по десять штук вместе с клетками. Именно поэтому ты никогда и не наблюдал, как их берут покупатели. Надо же, радуется про себя Уилл, есть вещи, которых даже этот франт не знает. Ему льстит чувствовать себя более опытным и образованным хотя бы в таких бытовых мелочах. — Овсянки, говоришь? — невпопад переспрашивает он. — Блюда из овсянок то разрешают, то запрещают. Если вдруг нагрянет проверка, повара делают вид, что эти птички - жаворонки. Не знаю, чем уж они так примечательны на вкус, а вот поют они и вправду неплохо, слышишь? Уилл показательно прикладывает ладонь к уху, в то время Ганнибал выглядит озадаченным, рассматривая маленьких обитательниц клетки. — Мне кажется, я припоминаю их с детства. Далёкого-далёкого детства, когда война казалась настолько же нереальной, как сказки, которые рассказывала мама перед сном. Этих птиц было полно в наших лесах, — продолжает он. — Ты можешь наслаждаться их пением, зная, что через неделю они пойдут кому-то на ужин? В вопросе Ганнибала больше дьявольского любопытства, чем искреннего беспокойства, и Уиллу ничего не остаётся, кроме как ответить такой же многозначительной фразой. — Жалости не место за столом, — отвечает он, и Ганнибал, соглашаясь, кивает.

***

— Такие маленькие и такие прекрасные, — он сам продолжает их разговор в следующий раз. Кажется, крохотные птички захватили внимание Ганнибала больше, чем рисование или даже Уилл. Действительно ли художник помнит их с детства, или добавил это для красного словца? Может, он запомнил каких-то других птиц, а овсянки просто наложились на этот образ. Ганнибал подходит к ним так близко, что почти прислоняется лбом к сетке. Овсянки поворачивают головы и посматривают одним глазком на нежданного гостя. — Расскажи мне, как именно их употребляют в пищу? — интересуется Ганнибал. Видать, его хобби от рисования постепенно переходит к кулинарии. Ну хоть что-то полезное. — Их живьём топят в бренди, а дальше жарят целиком. Для полной готовности хватит и нескольких минут на сильном огне, — деловым тоном сообщает Уилл, с интересом наблюдая за тем, как меняется лицо его собеседника. — Они точно такие, как мы, — философским тоном комментирует Ганнибал. — Знают, что их товарок поджаривают, но всё равно продолжают петь. Уилл не разделяет его художественный настрой. Сколько этих птичек вырастил он за свою жизнь! Ничего личного, только работа, а приходит какой-то слюнтяй да рассказывает, что есть птицу практически святотатство. Ещё, чего доброго, объявит, что и вообще потреблять мясо в пищу грех. Разнежились тут городские, а Уилл столько лет не наедался вдосталь, не то, что мясом. За ужин с такой мелкой овсянкой ему пришлось бы работать неделю или две. — Горячую, прямо с огня, овсянку берут двумя пальцами, дуют, чтобы она остыла, а затем глотают целиком с косточками. Да еще и запивают чем-то вроде хорошего бордо. — Уилл описывает всё в подробностях, чтобы чуток припугнуть этого чуткого городского франта. — А голову при этом нужно накрыть салфеткой, чтобы скрыть свою жадность от бога. — Мне нечего скрывать от бога. — Лицо Ганнибала трогает мягкая улыбка, но на этот раз Уиллу становится не по себе от складок жестокости, появляющихся в уголках его губ. Должно быть, это впечатление — не более чем фантазия самого Уилла.