Овсянки

С тех пор Уилл не может выбросить из головы постоянно посещающие его фантазии. Когда Ганнибал рисует, привычно закинув ногу на ногу и приветливо улыбаясь посетителям, когда показывает свои рисунки месьё Ришару, когда любезно протягивает Уиллу очередной мешочек с засахаренными каштанами. Он боится выдать себя, проявить своё вожделение взглядом, жестом, неаккуратно брошенной фразой. Но те дни, когда Ганнибал не появляется в лавке, кажутся ещё более невыносимыми. Уилл может подолгу смотреть в окно, выискивая его среди прохожих, или же рассматривать кресло для посетителей, дорисовывая в нём высокую строгую фигуру. Он может восстановить в памяти начищенные туфли, слегка припорошённые дорожной пылью, выглаженные стрелки на брюках, запонки, который Ганнибал снимает перед тем, как закатать рукава и взять в руки карандаш. Даже руки он может восстановить в памяти, тонкие, ловкие пальцы, но не шею или лицо. Светло-русые волосы на деле оказываются тёмно-русыми, а острые скулы просто выразительными. Как-то Уилл потратил три дня, чтобы вспомнить, какого именно цвета у него глаза, карие или же тёмно-серые. Если тёмно-серые, то какой с голубоватым отливом, а какой с зеленоватым? Бывают ли у людей глаза с разными цветами? У кошек такое случается, Уилл точно видел. Хуже всего, что время дороги на работу и домой, которое раньше отводилось на рассматривание прохожих и придумывание различных историй про них, теперь почти полностью захватил Ганнибал. Пару раз они встречали рассветы на Сене, но полностью свободный день опять выдастся нескоро. Уилл выдумывает, куда они пойдут вместе в свой следующий выходной, и продолжится ли сеанс рисования. Если всё же продолжится, сможет ли Уилл отважиться на решительные действия? Ганнибал не мог не заметить возбуждение Уилла, как бы тот не старался повернуться боком или спрятаться за сложенной тканью. Может, он счёл подобное состояние естественным? Уилл задумывается, понравился ли Ганнибалу обед, приготовленный Уиллом, и, если бы они по какой-то странной причине жили вместе, кто именно бы готовил, а кто убирал. В воображении Уилла они иногда и живут вместе. Ладно, плотские удовольствия это одно, но разве видано, чтобы мужчины создавали семьи друг с другом? Нет, они просто снимают вместе комнату, Уилл не может позволить себе большего. Или даже путешествуют на лодке. Море — стихия Уилла, которая всегда завораживала его. Итак, они с Ганнибалом выкупают старую лодку Уилла или же покупают новую, а затем отправляются в своё первое путешествие. Уилл знает, как всё делать, а Ганнибал научится. Учится же он в своём институте. Точно, ведь Ганнибал собирается стать доктором, поэтому версию совместной жизни на лодке приходится отложить в сторону, до старости. Итак, Ганнибал становится уважаемым доктором, а Уилл просто снимает с ним квартиру. А поскольку доктору не пристало водиться с кем попало, то Уилл тоже должен выучиться на кого-нибудь. Ну хотя бы стать жандармом, а позже он сможет подняться и до полицейского инспектора. Ганнибал говорил, у него есть знакомый инспектор, интересно, дружны ли они? Так вот, Уилл станет полицейским инспектором и будет расследовать дела, а Ганнибал принимать пациентов. Уилл строит целый мир в своём воображении, который заменяет ему настоящий, наполненный монотонными буднями и однообразной вознёй с животными и антиквариатом. Уилл любит домашних животных, любит и книги, он не хотел бы что-то менять в своей уютной жизни, по крайней мере, пока не станет на ноги. В какой-то момент он ловит себя на том, что все его фантазии о Ганнибале не являются планами или даже скрытыми желаниями. То есть Уилл даже не хотел, чтобы события из их общего мира имели место в реальной жизни, где они знакомы. Ну разве кроме того, что Уилл действительно собирается стать жандармом. Остальное же — сладкая конфетка, леденец, который приятно сосать, но им никогда не будешь сыт. Слишком упорядоченная жизнь сейчас у Уилла, чтобы её менять на что-либо иное. Тем более вспоминая предыдущие года. И роль Ганнибала в этой упорядоченной жизни тоже определена: он — украшение, декорация, приправа. Засахаренный каштан, который съедаешь, уже набив желудок пресной кашей. Неприятно оказаться без сладостей надолго, поэтому Уилл и не хочет рисковать. Ганнибал не только никогда не узнает о тех дивных захватывающих мирах, которые построил Уилл для них двоих, но даже не должен знать о примитивном желании, которое не даёт спать Уиллу по ночам. Ночью всё просто и быстро, и можно позволить себе что угодно, даже и не просыпаясь толком, только завтра постирать бельё. А днём они играют в милую вежливость, гостеприимство и полуулыбки, дружеские шутки. Пока однажды Ганнибал не говорит: — Я хочу купить эту клетку с овсянками.

***

— Тебе нужна просто клетка? — недоумевает Уилл. — Я могу пересадить птиц в другую, хотя и не понимаю, чем именно она пришлась тебе по душе. — Нет, я хочу купить птиц, — отвечает он, слегка приподнимая уголок губ. Сегодня Ганнибал не то чтобы особо улыбчив, скорее — наконец-то спокоен и счастлив. Уилл замечает, что не наблюдал его прежде таким, поэтому и предположить не мог, что остальное время он чуточку несчастен. — Сегодня их нужно отдать «Восточному кафе» под Фонтенбло. Владелец заказывает их давно и платит исправно. Месьё Клебер настолько аккуратист, что даже по дороге в церковь проверяет кассу. Новых птиц мы не достанем так быстро, все заказы расписаны. Да и вообще, откуда эта идея взялась в твоей голове? Он так и стоит в растерянности, пока не осознаёт, что для Ганнибала эти овсянки такая же мечта о детстве, как для Уилла сам Ганнибал стал мечтой о другой, более светлой жизни. — Откуда у тебя деньги? — решается он на самый резонный аргумент, при этом возвращая Ганнибалу его привычно-ехидную усмешку. Кажется, они меняются ролями: Ганнибал сегодня чистый и наивный, а Уилл насмешничает. Наверное, это единственный метод отговорить Ганнибала от безумной затеи спустить большую сумму денег в никуда. — На выставке купили мою картину, и хозяин галереи дал задаток ещё для одной. Ганнибал поворачивается к нему вполоборота, как всегда, когда хочет придать своей фигуре загадочности. — И что ты будешь с ними делать? Готовить? — Уилл сжимает пальцы на столешнице. — Ты бы на чём-то более простом потренировался, что переходить сразу с карамели на высокую кухню. Не всякий и шеф-повар их приготовить возьмётся. — Шеф-повар «Восточного кафе» точно не возьмётся. — Теперь очередь Ганнибала смеяться. — Как минимум, потому что его хозяин, месьё Клебер, мёртв. Поговаривают, ему всадили клинок прямо под нижнюю челюсть, и кончик лезвия вышел наружу из темени. А потом уже мёртвому вспороли брюхо. Интересно, уборщик отмыл кровь до прихода первых посетителей? — Как ты можешь смаковать такие подробности, точно бабки на рынке! — искренне возмущается Уилл. — Хоть ладно, ты же врач. Настойчивость Ганнибала такая странная, что Уилл не удивится, даже узнав, что Ганнибал ради овсянок сам вспорол брюхо тому ресторатору. Ох, и охота людям сплетни разносить. Их разговор прерывает месьё Ришар, медленно вползающий в двери лавки. — Ох, пропал один наш заказчик, — с сожалением причитает он, обращаясь к Ганнибалу и Уиллу одновременно. — Слышали, что случилось в Фонтенбло? Мне позвонил Эркюль, всё сам рассказал, своими глазами видел. Так что ещё недели две птицы им не понадобятся. Эх, суеверный у нас народ, ни за что не станет там есть, пока молва не стихнет.

***

На улице самые длинные дни в году, поэтому даже вечером светло допоздна. Судя по уверенной походке Ганнибала, такое освещение вполне подходит ему для рисования. В сумке Уилла принесённый Ганнибалом пакет с едой и карандаши, в руках — бумага, а его спутник несёт накрытую клетку. Просыпаются воспоминания — весна, площадь Вогез и клетка со сверчком. Сегодня их гости — мелкие садовые овсянки, птички настолько небольшие, что полагается их есть целиком, вместе с костями. Ганнибал так и не сообщает Уиллу свои планы, но, судя по всему, следуют они в самый богемный район Парижа. В рабочих кварталах спешат домой, к семейному очагу, а на Монмартре жизнь только вступает в свои права. Уличные художники продают картины прямо на площади Тертр, какой-то странно одетый юноша в шляпе ведёт своего уставшего от выпивки товарища, правда, не домой, а в следующий бар. Уилла не покидает смутное чувство, что Ганнибал должен чувствовать себя настолько же уютно в этой странной атмосфере, насколько Уилл ощущает себя чужим. У подножья холма рядом с Белой площадью к ним пристают две женщины со слишком низким декольте, прикрытым платками. Уилл понимает, что им необходимо, только когда дамы распахивают платки. Ну что же, они посимпатичней портовых девок, но вызывают у него исключительно отвращение. Ганнибал поднимается вверх по склону, и Уилл следует за ним. Вот они добираются до зелёной зоны и идут путаными тропинками; интересно, рисовать Ганнибал собирается птичек и жучков на листьях или вид на Париж? Уилла озаряет сумасшедшая догадка — неужели Ганнибал решил выкупить этих птиц просто для того, чтобы рисовать? Вот уж воистину чудак, а кажется окружающим таким рассудительным малым. На ужин у них барбекю с овощами и гренки. Ганнибал раскладывает еду на бумажные тарелки, разливает вино в стаканы и садится на подстилку рядом с Уиллом. Что-то едва заметное изменилось в его облике, но метаморфозы настолько тонкие и неуловимые, что Уилл даже не пытается их разгадать. Это настолько же невозможно, как запомнить правильный оттенок его глаз. — Это свинина? — спрашивает Уилл почти с полностью набитым ртом. — Божественно вкусно! — Нехорошо разговаривать, когда жуёшь, — усмехается Ганнибал и заботливо подставляет кусочек хлеба, чтобы жир не упал на штаны Уилла. — Зато ты хороший повар, — Уилл тянется за следующим куском. — Может, даже лучше, чем врач и художник. — Ты просто голоден. Ганнибал даёт Уиллу дожевать кусок, а затем забирает тарелку и вилку из его рук, и оплетает ладони Уилла своими. «Теперь самое время», — решает про себя Уилл. Нужно сделать это сейчас, либо же навсегда выбросить глупые мечтания из головы. Но юноша напротив него серьёзен, даже слишком. Как быстро Ганнибал переходит из одного состояния в другое, или же как искусно рисует свой внешний облик перед другими людьми. — Я должен рассказать тебе кое-что, — начинает он. — То, чем я не могу поделиться ни с кем другим. Расстроенный вздох почти вырывается из груди Уилла, ведь он надеялся совсем на другое продолжение. Тем не менее, успокаивает он себя, тайна, которой решил поделиться с ним Ганнибал, куда более важна, чем низменные инстинкты, которые могли быть удовлетворены и с теми страшненькими шлюхами. Но всё же когда Ганнибал начинает инстинктивно поглаживать его ладонь, Уилл почти не может сдерживать желание наклониться к нему ближе или вообще прижать его к себе. — Ты помнишь рисунки у меня на стене? Которые ты назвал ночными кошмарами? — Уилл молча кивает. — Один рисунок я снял, и теперь одним кошмаром мне будет сниться меньше. Ганнибал улыбается практически легкомысленно, и тяжёлое выражение пропадает с его лица. Точнее, напряжение просто скрывается под обычной маской равнодушно-учтивой приветливости. Уилл может поймать ещё кое-что — прорывающуюся сквозь обе маски радость, тайное удовольствие от свершившейся победы. — Именно это событие мы сегодня празднуем на самом деле, а не продажу картины? — не сдерживает любопытства Уилл. — Да, я продал её две недели назад, — соглашается он, а затем их ладони медленно разъединяются. Уилл опять упустил момент. Он убеждает себя, что не упустил, а отложил, счёл неуместным прерывать откровения Ганнибала подобной пошлостью. Пока Уилл колеблется, изучая взглядом свои опустевшие ладони, Ганнибал отодвигает тарелки с неоконченным ужином в сторону и переставляет поближе клетку с овсянками. Он снимает ткань, и крохотные птички смотрят прямо им в глаза. Чувства Уилла так похожи на этих овсянок в клетке, и Ганнибал делает именно то, что жаждет сделать сам Уилл. Он открывает замок на дверце и выпускает птиц. Овсянки покидают плен, радостно взмахивая маленькими крыльями, и Уилл с замиранием сердца следит за каждым их движением. Восстановить утерянную чистоту — вот что хочет сделать Ганнибал этим жестом, он желает вернуть нечто, утраченное на родине, что-то невосполнимо утерянное. Грусть от потери на его лице сочетается с чистой детской радостью. — Я хочу, чтобы исчезли они все, и тебе больше не было больно, — произносит Уилл мягким голосом, но так и не решается обнять. Он даже сам не знает, идёт ли речь о ночных кошмарах Ганнибала, то ли о рисунках, развёрнутых к стене, а может и вовсе о маленьких птицах с тонким голосом. Последнюю овсянку Ганнибалу приходится выловить рукой и подбросить в темнеющее небо, на котором всё четче прорисовываются контуры луны. Уилл любуется лицом близкого человека, которое постоянно забывает, как только остаётся один. Он пытается зарисовать в памяти это блаженное выражение, как сам Ганнибал зарисовывал блаженство на лице Уилла. Если бы Уилл был художником, лейтмотивом его следующей картины был бы юноша, выпускающий птиц. — Летите, — нашёптывает им Ганнибал. — Прибалтика вон в той стороне. И оставайтесь там, пока не похолодает. Так трудно сдержаться, чтобы не перенять настроение Ганнибала — и Уилл на мгновение смотрит его глазами, видит зелёные листья на склонах Монмартра и едва заметные очертания полной луны в вечернем небе. У ног Уилла пустая клетка, и в сердце тоже пусто и спокойно.