lust for life

Осень длится и длится, прямо до самых первых льдин. Город чертовски так бесконечен, закружен по асфальтовым дорогам, словно по винтовым лестницам; глотает оседающий смог и кутается в ветер, словно в объемный шарф. Тело требует покоя, но душа упрямо извивает себя по улицам — вдоль по парку, через дорогу на красный, — иногда Майя думает, что и правда самоубийственна. Майя идет по вечернему городу, отработав смену в кофейне, и считает проезжающие машины по цветам и маркам: на каждую красную приходится четыре белые, шесть серых и восемь черных. Она думает о глупостях, конечно: бутоны роз в кофейной чашке, золотые искры в зеленом море, и о том, что даже кружево можно снять так, чтобы на теле остался след; ветра всегда холоднее над городскими площадями, самые теплые шарфы всегда колючие, и где бы взять силы, чтобы научиться жить правильно.

***

У парня на сиденье напротив зеленые глаза, длинные пальцы и мягкая улыбка. Этого почти достаточно для влюбленности, и в любой другой момент Майя бы с радостью заполнила пустоту внутри себя краткосрочным чувством (до конечной остановки), но сегодня ей не хочется об этом даже думать. Она кутается в клетчатый шарф почти до носа, и выстукивает планомерное «ми-соль-си» по коленке в такт голосу Ланы в наушниках. Получается паршиво, потому что пальцы болят от холода (она, конечно, снова забыла дома перчатки). За окном маршрутки город падает в пасмурные сумерки, и густой темно-серый смог не разбавляют даже огни фонарей и цветные вывески. Воздух ощущается тяжелым даже через окно. Майя выдыхает вместе с Ланой расслабленное: снимай всю свою одежду, и откидывает голову на спинку сиденья. Ей почти хорошо.

***

Ей почти не думается о вещах. О счетах за квартиру, о счетах за учебу, о вечной нехватке пакетов для мусора в кухонной тумбе, о разряжающемся постоянно ноутбуке (наверное, все-таки надо поменять батарею), о катившейся в двадцать три с небольшим под откос жизни, о жизни в общем и целенаправленном, — она пуста. Она пуста, как раковина из-под моллюска — выброшенная на берег моря ракушка, к которой если поднести ухо можно будет услышать только эхо: куча гула и никакой индивидуальности; у нее покарябаны стенки, у нее отколоты края. Время платить по прошлым счетам. В смысле переносном и смысле буквальном.

***

Дома ждет иногда кто-то раз в три месяца. На прошлый июнь Майя заводила мальчика со способностью петь песни Нирваны под гитару так, словно он действительно понимает, о чем поет; у него были мягкие волосы оттенка бронзы, теплая фланель на все случаи жизни, и навык печь хлеб. Сентябрь встретил ее объятиями парня в кожаной куртке, пропахшими сигаретным дымом и пьяными танцами по квартире; он любил касания на грани больного, прикусывать губы до крови во время секса, и пить вино из бутылки, а не из бокала. В одном из случаев не сложилось потому что для июля рядом с ним, таким теплым, было слишком тепло, в другом еще не разошлось, но уже не складывалось — потому что градус холодных рук на двоих превращался в антарктический. История моей жизни, усмехается Майя; тайминг никогда не бывает правильным. Дома ждут и на этот раз: флегматичный кот, в котором шерсти явно больше, чем здравого смысла на двоих с хозяйкой. Майя чешет его за ухом, стаскивая тяжелое пальто, и ругается, когда получает в ответ шипение и взмах когтистой лапой; она замахивается ладонью, кот ощеривается и встает на дыбы. — Полное, мать твою, взаимопонимание, — беззлобно фыркает Майя, и задумывается об иронии, потому что с ненавидящим ее котом ей куда проще, чем с половиной знакомых людей. Пока греется ужин, она пролистывает ленту новостей: цитаты, выдержки из фильмов, смешные ролики про щенков, и куда пойти отдыхать в пятницу. Мир продолжает жить жизнью — яркой, полной, искрящейся. Майя покачивает стопой и замечает на колготках дырку. После ужина и краткого диалога с подругой по поводу того, какие шторы ей выбрать в новую квартиру (зеленые, с золотыми кисточками, бери, не задумываясь), Майя ложится спать — на работу завтра к восьми часам, встать нужно в шесть, чтобы успеть на транспорт и успеть собрать себя. Можно ли собрать себя однажды так, чтобы окончательно? Чтобы к вечеру ты не обсыпался с себя, словно плесневелая штукатурка? Можно ли жить с пустотой в груди, чтобы незаметно? Чтобы не было повода отвечать на назойливые расспросы немногих тех, кому на тебя не наплевать, но на кого тебе, откровенно говоря, давно уже. И можно ли прорубить стену в спальне так, чтобы окно было от пола до потолка, и чтобы четыре этажа не свалились тебе на голову во сне? (Она не может сказать, чем бы стало это в таком случае — плохим исходом или иронией).

***

Следующим вечером Майя красит волосы в перламутровый, и Света говорит, что это больше похоже на пепел, чем на перламутр, но в этом нет ничего нового: Света — художник, Майя — мечтатель, и они обе закончили юридический колледж, и в этом, наверное, когда-нибудь будет смысл. Света говорит: — Что-нибудь слышно от Димы? Майя открывает бутылку вина столовым ножом, потому что сломала штопор, и только острый предмет в руках не дает ей отвесить подруге пинка. — Где-нибудь на Карибах отдыхает под палящим солнцем, и потягивает кокосовое молоко через трубочку. Может, у него облез нос, и он держит газетку над лицом, теряя весь кайф, но не теряя самодовольства. — Ты это только что придумала? — Нет. Видела фотки. Они не общаются с Димой года три уже, наверное, но трудно вычеркнуть из памяти того, с кем провела половину жизни, и кто однажды устал от тебя настолько, что послал ко всем чертям. Света вздыхает. Майя наливает вино в бокалы и протягивает подруге. Света косится на плавающие в вине остатки пробки, но ничего не говорит. (Дима бы сказал: впрочем, ничего нового, а Майя бы привычно перевела: ты никогда не будешь достаточно хороша).

***

Город в семь утра пахнет никотином, замерзшими лужами и меланхолией. Майя курит на остановке, пританцовывая от холода, потому что кто надевает капроновые колготки и юбку в минус семь, тот немного дурак. Незнакомая женщина неподалеку, также ждущая автобус, косится на нее презрительно-неодобрительно, и Майе очень хочется показать ей фак, потому что она очень похожа на ее учительницу по математике, отравлявшую ее жизнь на протяжении четырех лет. Мама пишет ей сообщение в вотсапе о том, как хороша природа утром на Алтае, и Майя злобно думает: о, да иди ты! прежде чем ответить привычным смайлом и пожеланием доброго утра. Мне иногда так плохо, мам. Мам, я то задыхаюсь, то захлебываюсь. Я никак не могу найти свое место, мам, что, если я никогда его не найду? Она стирает каждое из сообщений, потому что ее мама отпахала тридцать лет на заводе и самостоятельно подняла на ноги дочь после того, как ее беременную бросил муж, и у Майи есть совесть; мама не виновата, что ее дочь дура, и своей дуростью явно пошла в отца, даже если никогда не видела его своими глазами — гены есть гены, все дела. Она запрыгивает в подошедший автобус, занимает место у окна, передает за проезд и распутывает наушники. Рядом слышится кашель, и Майя, не глядя, говорит: будьте здоровы. — Спасибо. Спаси, бог, перефразирует Майя. Кто спас, тот и бог. Спасите меня, кто-нибудь. Но, впрочем, можете не спасать.

***

В кофейне пусто почти до десяти. В десять заходит постоянный покупатель: мужчина за сорок, в смешном галстуке с оленями и квадратных очках, и за один только галстук Майя готова сделать ему десятипроцентную скидку к заказу. Он забирает свой двойной эспрессо с ложкой коньяка, и Майя машет ему рукой на прощание, когда он говорит спасибо, и вновь называет ее Мариной. Майя пожимает плечами — она даже не Ирина или Карина, и у нее есть бейдж, — но ей не обидно. Она смотрит забавные видео про котов часов до двенадцати, и откладывает телефон только тогда, когда народ постепенно начинает приходить. — Ваш латте на обезжиренном молоке и имбирное печенье, — Майя ставит поднос с бокалом и крохотной тарелочкой перед миловидной брюнеткой на стойку. Та бурчит что-то невразумительное в экран телефона, и, забрав поднос, шагает куда-то в сторону кресел. Майя закатывает глаза. — Всегда пожалуйста. Мы рады вам помочь. Не стоит благодарностей. Рядом тихо усмехаются. — Как мило. Майя разворачивается на месте и недоверчиво прищуривает глаза — тот самый парень с маршрутки, с зелеными глазами и мягкой улыбкой, сидит на высоком стуле и пристукивает пальцами по стойке. — Ну, это мое единственное здесь развлечение, — бодро отвечает она. — Приходится как-то развлекаться, когда у кофеварки выдается паршивый денек. Особо не поговоришь. — С техникой вообще не принято разговаривать, знаешь ли. — Говори за себя, — возмущается Майя, украдкой оглядевшись по сторонам в поисках менеджера. — Техника — она все понимает. Молчит, слушает и понимает. Чего не скажешь о посетителях. Вот скажи, ей было в лом сказать обыкновенное «спасибо»? Я уж не говорю о том, чтобы поднять глаза от экрана телефона. Вопиющая невежливость. — Ты отвратительный бариста, — хмыкает парень, впрочем, не сводя с нее заинтересованного взгляда. — Просто на редкость ворчливый и брюзжащий. Я думал, что люди, которые делают кофе, априори должны быть по… добрее? Бодрее? — Вот придешь на работу с похмелья в восемь утра, когда лег в начале шестого, тогда об этом и поговорим, — нравоучительно говорит Майя. — И вообще, быть в твоем кофе лишней ложке соли за такие слова. Не учили, что говорить нечто подобное человеку, готовящему тебе напиток, как минимум недальновидно? Парень фыркает. — Да я же милый и безобидный как та восхитительная булочка с корицей с витрины. У кого поднимется рука? И правда, вынуждена признать Майя. Высокий, светловолосый, зеленоглазый, в пижонском свитере с капитаном Америкой и зауженных джинсах; у нее бы просто не поднялась рука. Воображение тут же подсовывает ей картинку, в которой парень, белозубо улыбаясь, замахивается сине-красным щитом на один из костюмов Железного человека, ломает об него щит, а затем поворачивается на камеру и оттопыривает большой палец. Она фыркает, прикрыв рот ладонью. Что за бред. — Ты чего? — Недоуменно хмурится он. — Во мне недостаточно корицы сегодняшним днем? Майя машет руками и отворачивается к кофеварке, все еще посмеиваясь. — Ничего. Так что, какой кофе ты предпочтешь, не боясь рук неудачливой бариста, покорной слуги этой кофейни, стоящей на страже невежества и хамства? — Скромности тебе не занимать, — доносится ей в спину. — Компенсируешь? — Компенсирую… что? — Да мало ли, — тянут сзади. — Вариантов уйма. Майя не сдерживает улыбки и любовно гладит кофеварку, заливая новый пакет молока в отделение. Та ворчит, но довольно булькает перед тем, как приступить к превращению молока в молочную пену. — Так что с кофе, Роджерс? — Антон. — Что? Майя поворачивается и складывает руки на груди. — Меня так зовут. Ан-тон. И я буду чай, ромашковый, с одной ложкой сахара. С собой. Откуда ты такой взялся, качает головой Майя. Она делает указанный чай и даже не добавляет туда обещанной соли, потому что: серьезно? — Ваш чай. Спасибо за заказ. Ждем вас снова. Майя улыбается, ставит подставку со стаканчиком на стойку, и засовывает руки в карманы черных форменных брюк, излучая ауру доброжелательности. — Спасибо, Майя, — мягко говорит Антон, бросив взгляд на бейджик, сбившийся набок на ее футболке, а затем берет в руки свой стакан. Глаза его теплеют. — Я обязательно загляну сюда снова. Хотя бы для того, чтобы в следующий раз ты написала мое имя правильно. Кивнув на прощание, он встает со стула и выходит за дверь. Майя бросает взгляд в окно кофейни, чтобы увидеть, как Антон качает головой, глядя на подставку в руках. Ей не нужно иметь особое зрение, чтобы понять, что так привлекло его внимание; она и так это знает. Майя прыскает со смеху под строгим взглядом появившегося в дверях менеджера. (На стаканчике черным маркером красуется размашистое «Альтрон»).

***

Антон заходит почти каждый день, заказывает чай на вынос, и Майя может с закрытыми глазами сделать ромашковый чай, но все равно каждый раз предлагает ему кофе. В их кофейню в преддверии выхода нового фильма Мстителей завозят салфетки и стаканчики с изображениями супергероев, и Майя специально каждый раз подсовывает Антону Тони Старка. На стоны Антона она отвечает, что никто никогда не рождается Стивом Роджерсом, и вообще просто потому что; Антон недовольно сопит, но раз на пятый прекращает возражать. Он добавляет ее в вк через пару недель, а когда выходят «Мстители» зовет в кино. Они кидаются попкорном в экран, в людей, и после кино идут к Майе домой, чтобы обсудить увиденное. Дома у нее, конечно, нет и намека на травяные или зеленые чаи, поэтому Антон пьет кофе, но не морщится, хотя Майя предвкушает обратное. Майя убеждает себя, что в нем нет ничего красивого — черты лица слишком ассиметричные, стремительные; движения — чересчур порывистые и неловкие. Большеротый, бледнокожий, с тонкими запястьями; она не обратила бы на него внимания, если бы не глаза — трава и солнце. Но что-то не так с гравитацией, потому что ее притягивает к нему взглядами с впечатляющим постоянством. Антон насмешливо вздергивает бровь, Майя пинает его под столом в коленку.

***

— Что там твой роман? — Спрашивает Антон, и Майя болтает ногами, запрыгнув на стол. Он шикает на нее и замахивается тряпкой. Она закатывает глаза, но все же сползает на стул. — Ну, — говорит Майя, — его зовут Роман. Антон смеется, переворачивая блинчик на сковородке. Антон, кажется, может приготовить абсолютно все, и только за это Майя готова простить ему и неожиданные появления в ее квартире, и излишнее любопытство, и зеленые глаза в золотую крапинку. — Каков каламбур. — Фигня твой каламбур, — бурчит она. Часы на стене издают задумчивое дон-н, когда стрелка переползает на отметку шести часов. — И этот человек хочет преподавать русский язык, — Майя поднимает глаза к потолку, и хмурит брови. Антон смотрит на потолок тоже, но не видит ничего, кроме люстры, трещины, и примостившемся в углу паука. Не к месту вспоминается дурацкая юмореска про «не трогай Гошу». Антон постоянно спрашивает, что она там все время высматривает. Пыль, паутину, смысл жизни. Майя не отвечает. Встает со стула, а затем оттесняет Антона бедром от плиты, выхватывая из его рук переворачивалку. Льет тесто на сковороду и даже попадает, гордо смотрит на Антона — он закатывает глаза. — Сколько вы вместе? — Два месяца? — Это звучит как встречный вопрос, и, осознав это, Майя хмурится снова. — Вроде бы. Или три? Антон смотрит на нее молча, но многозначительно. — У тебя сейчас сгорит блин. — Да пусть, блин, горит, — ворчит она, а затем сияет улыбкой. — А! Слышал? Я умею в каламбур. Я хороша там, где хороша настолько… когда хороша дьявольски. Блин. Не так, да? Антон смеется, а затем треплет ее ладонью по голове. (Майя сдерживает порыв дотронуться до его руки, чтобы узнать, настолько ли его кожа теплая, как ей кажется).

***

Роман приходит и заканчивает сам себя — пьяный, пропахший ветром и разбитыми о дверь костяшками. Он удерживается на ногах с помощью стены, и Майя облокачивается на тумбочку в прихожей, с трудом сдерживая зевок. — Поздно уже, — говорит она, хмурясь и глядя на часы. — Ты зачем пришел? — Надо же, какой неожиданный вопрос, — Роману смешно, и он хлопает в ладоши, чуть не теряя равновесие. — Зачем я пришел к своей девушке, которая всю неделю не отвечала на мои звонки. Вот уж действительно, зачем. — Я была занята, — отвечает Майя, и она, вообще-то, не врет: делала курсач, пыталась приготовить пиццу, искала повод, чтобы подстричься покороче и силы, чтобы снова столкнуться с неизбежным: извини, мне не до отношений, на работе/учебе полный завал, мой кот думает, что мы друг другу не подходим, и я поняла, что ты храпишь. — Да пошла ты к черту! — Рычит Роман. — Неделя. Один звонок. Хотя бы смс-ка. — Я была… — Да-да, занята, — перебивает ее он, а затем бьет кулаком по стене. — А ведь меня предупреждали насчет тебя. Говорили, что ты непробиваемая, как херова скала. Что тебе рано или поздно станет скучно. Вот пришла и моя очередь, да? Какой же я дурак. Идиот. — Ром… Роман громко посылает ее на хер и хлопает дверью так, что с потолка падает кусок плитки. Майя ложится спать, но не смыкает глаз до утра.

***

В наушниках завывает какой-то популярный гранж, но смысл песен доходит до апатичного сознания не сразу, в большинстве своем оставаясь на уровне бессознательного с этими глупыми рифмами про то самое неумирающее, которое снова сдохло сегодня ночью. Просто что-то перестало. Выгорело, опустело, закончилось. Разбилось, заржавело, иссохло. Исчерпало себя. Потухло, стерлось, остыло. Как хочешь назови, подбери миллионы сравнений, метафор, укрась эпитетами; заверни в блестящую коробку, мишуру и блестки; делай, что угодно, только все это не вернет первозданный вид чувствам и не изменит факта того, что все хорошее и светлое давно уже сгнило. Прошлое — прокисшее молоко. Затаило дыхание на самых кончиках заледеневших на ветру пальцах. Пытаешься отогреть дыханием — а оно жжется как раскаленные угли при высокой температуре, пытаешься спрятать руки в карманы — колет так, что случайное касание ткани кажется пыткой электрическим током. Майя замирает посреди парка, нелепо, на половине пути к дому. Прячет глаза от лиц безразличных прохожих, кутается в пальто и не замечает ластящихся к лицу растрепанных волос. Ловит отражение собственного лица в яркой витрине фургончика с выпечкой и сдерживает рвотный позыв. Странное ощущение — не опознавать своего лица: пустого, заштукатуренного, неживого. Если бы на ее ресницах действительно жили бабочки, как когда-то утверждал парень с июлем в рукавах и гитарой подмышкой, то они давно бы затихли, осыпавшись сухим пеплом на тонкую кожу век. Почему нет такой профессии — разочаровывать окружающих? Она бы стала ведущим специалистом. Майе холодно, кажется, целый вечер. Майя думает, что мерзнет века. У нее нет ни направления, ни целей, ни примерного плана. Что-то внутри огрызается, рычит и воет в ответ на подобную безответственность. Пытается воззвать к рассудку, но Майя только смеется, подобно сумасшедшей, обнаружив себя застывшей у фонаря, в окружении спящих машин и мертвых тротуаров. Смех застревает в горле — колкий, злой, резкий; она не должна так смеяться — конфетные девочки в высоких сапожках должны лишь сахарно улыбаться и блефовать.

***

Антон знакомит Майю со своим лучшим другом Сашей, и тот зовет их обоих к себе праздновать Новый год. — Уже через три недели? — Удивляется Майя. — Разве еще не ноябрь? — Восьмое декабря, — стонет Антон. — Где ты все время витаешь? Тебя не смутили новогодние гирлянды в городе? — Что? Их уже развесили? Когда? Антон вздыхает и качает головой. (Иногда Майя не понимает, откуда в нем столько терпения).

***

Работа Антона связана с цифрами и планированием. Может быть, для него она похожа на один большой и неудачный план?

***

Тридцать первого декабря Майя надевает черное платье, прикрывающее колени, завивает волосы голливудскими волнами, и думает, что похожа на Бриджит Бардо в ее лучшие годы. Антон говорит, что она похожа на балбеса, потому что кто надевает черное в новогоднюю ночь, тот априори не может быть адекватным. Она толкает его, когда спускается с лестницы, и он спотыкается, но продолжает посмеиваться. Майя закатывает глаза: ужасный, ужасный человек. Они приходят на вечеринку к Саше домой, и Саша встречает их в обнимку с темноволосой девушкой: Майя, это Лена — Лена, это Майя; та, о ком я тебе говорил. Лена радостно трясет ее руку, а затем и вовсе целует в щеку, подмигивая Антону — Майе неожиданно почти до смущения, но она списывает это на бокал шампанского в ее руке, нежели на настоящую радость. Они выпивают почти все шампанское еще до полуночи, потому что народ все прибывает и прибывает, а еще, потому что Майя хочет быть пьяной, а Антон, оказывается, очень любит как шуршат пузырьки. Они распивают одну бутылку на двоих на балконе, пока сверху грохочет салют, пока сзади кричат банальное: с новым годом!, и пока снизу воют автомобильные сигнализации. Антон кутается в пальто, похожий на встрепанного воробья, с покрасневшим от холода носом. Майя гладит пальцами его щеку и говорит, что ему, вообще-то, давно пора побриться. Антон ловит ее руку у своей щеки, и у Майи перехватывает дыхание. У него сухие потрескавшиеся губы и горячие ладони, которые делают хорошо даже когда просто следуют вверх к лопаткам от поясницы. Они целуются на холодном балконе, и руки Антона сжимают ее талию так сильно, будто пытаются пробраться внутрь. Майя стонет в его губы, зарывается пальцами в волосы, и откидывает голову назад, когда губы Антона находят чувствительное местечко на ее шее. Сердце стучит где-то в горле, карабкается по стенкам, и Майя думает, что еще секунда — и она его выплюнет прямо на пол. — Ты знаешь, я, кажется… Майя отскакивает от него так быстро, будто обжегшись. — Не надо, — бормочет она, и чувствует, что выглядит жалко, но ничего не может с собой поделать: поправляет волосы, вытирает помаду, и старается не расплакаться, потому что Антон смотрит на нее и молчит. — Не надо. Ты пьян, и я тоже пьяна. Назавтра мы оба об этом пожалеем. — Завтра об этом пожалеешь только ты, — говорит Антон, и Майя не может прочитать его лицо. Майя открывает рот, чтобы съязвить, заматериться, обидеть его хоть как-то, но выходит только расплакаться, размазать тушь по щекам, а затем сползти на подкосившихся ногах на холодный пол. Она плачет, цепляясь за плечи Антона, когда он со вздохом опускается рядом с ней и притягивает к себе. Она ревет, пачкая его пальто и кожу его шеи, и лихорадочно шепчет: я все время всех разочаровываю, и ты заслуживаешь куда большего, чем это дерьмо. Антон гладит ее по спине и молчит.

***

Антон говорит, что первое, что приходит ему на ум, когда кто-нибудь из их общих знакомых упоминает имя Майи — несдержанность. Такая вопиющая, абсолютная несдержанность. Он чешет этим словом свое нёбо и долго перекатывает его на языке, ощущая чуть горьковатый вкус, пропитанный никотином, перед тем как выпустить его через губы. Несдержанная, говорит он, улыбаясь, пока Майя танцует над осколками любимой кружки, чтобы устроить ей правильные похороны. Или не улыбаясь: качает головой откуда-то из задворок ее сознания, пока она пытается разобраться в последствиях того, что наворотила ранее, поддавшись чему-то темному внутри, зовущему к неизведанным в жизни вещам. Просто Антон по своему обыкновению все упрощает. Просто Майя по своему обыкновению привыкла все усложнять. Она курит, сидя на подоконнике. Выпускает дым, запрокинув голову назад, пока он пьет свой любимый ромашковый чай, умостившись на кровати. Между ними расстояние в половину метра. Пять утра, и она думает, что его глаза немного похожи на май. — Спорим, — говорит Майя, не поворачивая головы. — Ты не сможешь задержать дыхание больше, чем на минуту? Он улыбается. — Невозможно задержать дыхание больше, чем на минуту без соответствующей подготовки. Это физически невозможно. Человеку нужно дышать. Человеку нужен кислород. Она хмыкает. Запах сигарет пропитал ее волосы и пальцы левой руки. Майя поворачивается к Антону. Он лежит и смотрит в окно; на губах — весеннее дыхание, на ресницах — майское небо. Майя подносит руки к лицу, вдыхает запах с ладоней, считает пальцы. Мята, мята, мята, утренняя пицца, снова мята. Безымянный палец левой, как отшельник, пахнет ромашкой.

***

Человеку для дыхания, пишет Майя тлеющим огоньком сигареты в воздухе, нужен не только кислород. Человеку для дыхания и для желания продолжать дышать, нужен другой человек — простая истина. Просто кому-то в себе настолько иррационально тесно при всей этой пустоте, что для другого человека места не находится. Подойдет как эпитафия, размышляет Майя: задохнулась сама собой.