lust for life

Suddenly something has happened to me As I was having my cup of tea Suddenly I was feeling depressed I was utterly and totally stressed

Дима пишет вечером пятницы. Майя смотрит на его «привет!» во входящих, и возвращает ухнувшее куда-то в ноги сердце глубоким вдохом и секундным прикрытием глаз. Она выходит на балкон и прикуривает сигарету, забив уши наушниками поплотнее, чтобы заглушить скачущие мысли; получается не особо — проигрыватель выбирает Чайковскую — Интонации, и ироничнее кажется уже просто некуда. Майя матерится, со злостью тыкает пальцем в экран нового телефона и ломает ноготь.

***

У Майи не находится слов, но у Светы есть дружеское чутье. Поэтому вечером она приезжает с коробкой фисташкового мороженого и пачкой сигарет. — Видела его историю в инстаграме, — объясняет она, суетливо копошась около кухонного стола; Майя курит прямо на кухне, поджав под себя ногу на стуле, и Света вздыхает. — Сколько раз говорила тебе, чтобы ты не курила, блин, на кухне? Провоняет же все. Для чего тебе балкон? — Моя кухня, — огрызается Майя. — Если хочет, пускай воняет. Света закатывает глаза. — Очень по-взрослому. Майя тушит сигарету о пустую тарелку и показывает ей язык. Они едят мороженое на полу гостиной и смотрят Пиксаровские мультики один за одним; на улице давным-давно стемнело, наверху соседи устроили вечеринку, и через стены периодически слышится откровенно дерьмовая музыка. Света идет спать, предварительно погладив Майю по плечу «ты только не делай глупостей, ладно?» и потрепав по голове «подумай лучше о том, что у тебя происходит с Антоном, будь умнее, моя девочка, такого парня просто непростительно упускать». (Света не в курсе всей их истории с Димой, но ей известны общие факты, и ей этого хватает для беспокойства). Майя кивает, а затем вылезает на крышу в легкой куртке поверх пижамы, и на улице прохладно, ветрено, и почти по-весеннему свежо. Звезд на небе не видать даже издали; город спит, похрапывая клаксонами изредка проезжающих мимо машин; в Майиных глазах отражаются их фары — ничего похожего на приближающиеся с острова тени. Майя опускает голову, и прижимается пульсирующим виском к колену. Майя в свои двадцать три недолюбленный ребенок, неврастеник и мазохист. Вечно чувствует, будто внутри ее головы что-то (кто-то) застряло.

***

Майя хочет к морю и целоваться; на улице плюс восемь, но воздух колется сотней маленьких лезвий, и в голове у нее самый настоящий бардак. (За четыре дня до этого Антон говорит «я люблю тебя», и с этого момента все начинает стремительно катиться в ебеня).

***

Майя подкармливает бездомных котов по дороге с работы, и не обращает внимания на косые взгляды прохожих на следующую за ней шеренгу мяукающих животных. — Ты не можешь накормить их всех, — роняет Антон, высовываясь из окна своей новенькой тойоты. — Пустая трата денег и времени. — Я могу попробовать, — отвечает Майя, гладя грязного полосатого кота по тощей спине. — И знать, что попыталась. Он вздыхает (в его глазах по-прежнему слишком много зелени, его руки по-прежнему чересчур красивые, его улыбка по-прежнему слишком мягкая), а затем открывает пассажирскую дверцу машины. Майя шмыгает носом, а затем юркает внутрь. (Она не берется анализировать их отношения, а он бросил попытки проанализировать ее; они почти достигают гармонии). Они катаются по городу несколько часов подряд, заскочив по дороге в кофейню, и Антон привычно выбирает ромашковый чай, а Майя привычно останавливается на американо с одним кубиком сахара; она дразнит его до тех пор, пока на ее собственном лице не появляется улыбка. И до тех пор, пока Антон не целует ее в губы, в нос и в щеки, и не доводит до нервно-счастливого смеха своими дурацкими каламбурами. (Такое тоже иногда случается).

***

Майя худеет на рекордные четыре килограмма за неделю, продолжая, впрочем, питаться как обычно, — разве что спать почти перестала, да перешла с кофеина на алкоголь. (Привычную тошноту после приема пищи она почти не чувствует, перебиваясь мятными леденцами). Она не выпускает телефон из рук. Она чувствует, как все начинает выходить из-под контроля (это всегда начинается с головных болей, и ее голова постоянно болит). (Дима возвращается в город к обещанному четвергу). В пятницу Майя надевает белое платье-футляр, красит губы ягодной помадой, и даже достает из шкафа единственные лодочки с каблуком-шпилькой. Ты больше не та кем была раньше, убеждает она свое отражение; ее волосы еще не совсем темные, но никаких следов блонда; она подводит глаза черной подводкой и наносит на ресницы два слоя туши. Она твердо намерена поставить точку.

***

Его кудри задевают ее по щеке, когда он наклоняется к пепельнице, и Майя со свистом выпускает воздух, и ей кажется, что она сама превратилась в пепельницу — вот так, закуривая пятую сигарету за какие-то полчаса. Под белое сухое заходят твердые сорта сыра, зеленый виноград и белое мясо; по внутренней стороне ее бедра стекает виноградовый сок, ее руки давно превратились в лозы; все в ней мягкое, липкое и тягучее; я ненавижу тебя, мысленно поет она ему; возьми меня — возьми — говорит она ему, и он берет, и целых полчаса никто из них не чувствует себя виноватым.

***

Между ними — больная, мучительная связь длиной больше десятилетия, и, отражаясь в запотевшей глади зеркала в туалете на втором этаже, они похожи тем самым неуловимым, но абсолютным способом, каким бывают похожи двойняшки: его глаза темнее, а ее волосы светлее, но, прищуриваясь в мягком свете, невозможно сказать сразу кто из них кто. (Она становится солнечными лучами, пока он светит яркой звездой; она говорит ему его имя — и он улыбается ей улыбкой, в которой когда-то была заключена вся ее музыка).

***

Он готовит завтрак, когда они возвращаются в ее квартиру и на электронных часах появляется отметка в семь двадцать. — Твои навыки в готовке все также плачевны, — роняет Дима, и Майя съеживается на стуле, но затем упрямо вздергивает подбородок. Он качает головой. — Иногда мне действительно становится интересно, как ты без меня выживаешь. А затем: — Я задержусь в городе где-то на месяц. Нужно уладить кое-какие дела по работе, — Его глаза устремляются на нее, — Я не должен был вообще приезжать, но было бы глупо вернуться домой и не увидеть тебя. Я уже не люблю тебя, думает Майя, отчаянно, болезненно, стискивая пальцы в кулаки до боли в ладонях; я уже не люблю тебя, думает она, и ни черта не знаю, что со всем этим делать. (Однажды он был Аидом ее истории, но в ней не оказалось достаточно света, чтобы стать ему Персефоной; одной трети ее внимания ему всегда было мало; ты принадлежишь мне полностью или не принадлежишь вообще — этот шепот порой преследует ее во снах как напоминание о том, какой убогой и жалкой она была когда-то. Что от нее осталось после того, как он пропустил ее через свои руки — раковина из-под моллюска, выброшенная на берег моря ракушка, к которой если поднести ухо можно будет услышать только эхо: ты достаточно меня поломал, уходи, скребет пальцами по столу Майя; она шипит почти по-кошачьи, когда Дима тянется к ней рукой; он отдергивает руку от ее лица, будто бы обжегшись). — У меня появился кое-кто, — говорит она, смотрит на его незакаменевшую спину; Дима поворачивается к ней лицом. — Не приходи ко мне больше. Дима усмехается и целует ее в лоб (позвони мне, как все закончится) перед тем как уйти. Майя затевает уборку в квартире, скрупулезно отдраивая каждый сантиметр пола и стен, пока из колонок доносится голос Флорэнс Уэлч. Дождь барабанит в окно, когда она усаживается ужинать на кухне, и в какой-то момент — с вилкой в одной руке, и с сигаретой в другой, — Майя действительно думает, что справится.

***

Они идут в китайский ресторан с Антоном и с некоторыми их общими друзьями; Свету, Сашу и Лену можно назвать общими, и Майя точно не уверена когда это произошло. Ребята вызывают такси, в машину Антона помещаются пятеро; Майя тыкает пальцами в экран телефона на переднем сидении. Майя ловит взгляд Антона, следующий по ее посиневшим от холода (на улице плюс одиннадцать) рукам; он молча включает печку. В баре он почти не говорит о работе, лишь мимоходом обмолвившись о возможном повышении, больше слушает, больше прикладывается к бокалу с плескающимся внутри алкоголем; его краснеющие щеки — то, ради чего она просыпалась последние невыносимые несколько. Майя вдруг дуреет от накатывающей на нее волнами нежности, но в баре — он, тот кто смотрит на нее так, будто он Икар, а она — то самое солнце, посреди ее рассказа о древней, давно исчезнувшей цивилизации, мир которой умещался на одной ладони скучающего бога. — Ты поймаешь ворону, если будешь сидеть, открыв рот, — шепчет Майя, наклонившись к его плечу. — Выглядишь как дурак. — Ничего не могу поделать, — также тихо отвечает он, улыбаясь. — Ты такая красивая. А потом Света в сотый раз вспоминает о том, как Майя с Антоном выбирали торшеры в Икее и умудрились там всерьез заблудиться, и всем смешно так, будто они слышат эту историю впервые. И Майе бы привычно закатить глаза и отшутиться, но не получается (Антон улыбается и тушит сигарету в пепельнице), и Майя вздыхает так, что этот вздох наверняка слышат жильцы на втором этаже. Потому что вдруг для нее это звучит не как «Майя с Антоном», а «майясантоном», и никто, конечно, не слышит, и никто, конечно, не замечает, но прямо за этим столом, посреди оживленного разговора, в Майе происходит очередное крушение. Паника стискивает ее легкие железными кольцами, и вот она, — жалкая пародия на Железного Генриха, на невидимом распятии, и карета — ее карета — все еще едет. Через полчаса Майя скомкано прощается с ребятами и уезжает домой (одна, на такси). Кидает вещи в прихожей, чешет развалившегося перед дверью кота за ухом, сбрасывает с ног натершие мизинцы туфли. В полумраке квартира кажется совсем опустевшей, и это мрачно, и это жутко, и это чувство не исчезает когда она включает свет во всех комнатах, мелкими перебежками перемещаясь от одного источника света к другому. Света пишет «все в порядке?», и она отвечает «да, я просто устала», и молится, чтобы это было действительно так. На Майю накатывает усталость в гостиной, и ее ноги подводят ее, отказываясь шагнуть к постели, и ее руки подводят ее, не желая помочь избавиться от одежды. Она сидит на неудобном деревянном стуле до самого утра; шум дороги за окном сменяется тишиной, а тишина — церковными колоколами; ей не хочется ни сигарет для успокоения нервов, ни теплого молока для раздраженного острой едой горла. Она — стеклянная, оловянная, деревянная; ее кости просвечивают сквозь тонкую кожу и цветочное платье, ее ребра раздвигаются будто ветви для каждого нового вдоха. Она сидит на неудобном стуле до самого утра, и только в начале седьмого в ее голове часы отсчитывают последнее «дон-н», задерживаются эхом в последний раз и замолкают. Майя поднимается на ноги.

***

Антон скидывает ей историю со смешным котом в инстаграме. Майя отвечает смеющимся смайлом, стоя над туркой с утренним кофе; ее грудь начинает болеть. Он не спрашивает ее ни о чем. (Он — человек, спасающий ее дни от серых зонтов и холодных ладоней. От безразличных лиц и скучных разговоров. От дождливых будней и долгих одиночных прогулок по улицам, так и не ставших ей родными. От тех моментов когда реальность отторгала ее как лишнюю деталь, инородный механизм. Они существовали в мгновении с надеждой на продолжение. На лучшее будущее, вдохновленное настоящим. Осознанно возводили воздушные замки и верили, отчаянно верили в возможность их воплотить. Преобразовать духовное в материальное и не потерять исходного очарования. Реальность наскакивала на Майю волнами, бьющими в босые пятки счетами за квартиру, забытыми в раковине кофейными кружками и пригоревшим завтраком. Вытаскивала за шкирку наверх, заставляла очнуться от невесомости духовной близости, но неизменно терпела поражение, потому что удержаться на плаву помогала рука, неизменно обхватывающая дрожащие пальцы. Порой было необходимо так мало — перепутанные вещи в ее шкафу, смешанные ароматы чая и кофе; любимого пледа, пропитанного запахами волос и кожи, тихого выдоха в ночи; и самого сокровенного, сказанного в полутьме спальни шепотом куда-то в шею. Все было просто как таблица. Они и жили тогда также просто: объедались булочками с кунжутом из кондитерской на углу, выходили под мятый ливень босиком, считали звезды с покатой крыши, и не думали о насущном. Целовались по утрам мятными от зубной пасты губами, прижимались к друг другу так близко, что, казалось, еще немного — и коснешься нутра; подолгу разговаривали за чашками неизменного кофе и ромашкового чая, и постоянно забывали про готовящийся на плите завтрак, смеялись и ели прямо со сковороды подгоревшие блинчики).

***

(Всего этого для нее иногда становилось слишком много).

***

Антон подвозит ее следующим вечером после работы и остается на ночь. Он находит ее ранним утром в едва освещенной прихожей, когда она нагая стоит напротив зеркала. Ее кожа — белая и безупречная, ее волосы — грозовое облако из наэлектризованных прядей. — Ты видишь эти пятна? — спрашивает Майя, наклоняя голову к плечу. Антон трет глаза и хмурится, подходя ближе; он обнимает ее со спины. — Где? — Да вот же, на животе. И на спине, у левой лопатки. Все в пятнах. — Майя, — зовет он, в его голосе расцветают нежные птичьи трели. — Здесь ничего нет. Майя позволяет посадить себя на комод и целовать свою шею; она закрывает глаза. Фьють.

***

Дима пишет ей несколько дней подряд «сделаем ставки, сколько продержится твое новое йо-йо, прежде чем сбежать от тебя навсегда?», «кто останется рядом с тобой, когда терпение кончится даже у Светы?» и «ты, блять, без меня не справишься, слышишь? рано или поздно ты сломаешься, и никто кроме меня не будет знать, что с этим делать». Майя не отвечает ни на одно из сообщений. Она смотрит на Антона и ей хочется выдрать себе волосы за кратковременный момент слабости; ее кожа покрывается пятнами в тех местах, где были Димины пальцы со своими отравляющими касаниями. (Антон ничего не замечает, а если и замечает, то ничего не говорит). Она нарушает каждую из собственных заповедей, вмазывается в каждый из семи грехов; однострочьему — однострочье, одна строка (я люблю тебя), растянутая по поясу серебряной цепочкой с подвесками в виде кривых звезд. Это больше, чем ей, кажется, можно вытерпеть: руки эти, обвивающие ее талию теплыми кольцами; глаза эти — прямо в море, передам привет Икару; ласки — не сдирающие кожу до мяса; само его присутствие в ее жизни — постоянное, как она допустила это вообще; Майя не может этого вытерпеть, она отказывается брать такую ответственность. (В нем нет ничего от Димы; он непохож на него максимально — ни ядовитой нежности, ни насмешливого покровительства; они разные — разнее, чем огонь и вода, чем удавы и саблезубые тигры, чем зимняя стужа и весеннее солнце; и это пугает ее до черта. Дима — это февраль, а Антон — это май, май, май…)

***

Думая об этом, она называет майского мальчика февральским именем, выкрикивая проклятия в сторону обоих; в ее голове перемешаны мифы об Аиде и Персефоне, об Икаре и его солнце; о подземном мире и его обитателях; я тебя сожгу, кричит она, имея в виду «ты сжигаешь меня», уходи, оставь меня. Антон уходит, молча одевшись в полумраке комнаты. — Я не могу больше молчать, — говорит он ей, все-таки развернувшись на пороге; у него глаза полные весны и солнца, и дождей; с его щек слетает всякая краска. — Я не понимаю, что с тобой происходит. А с тобой что-то происходит. Ты молчишь, и я не знаю, как тебе помочь. Майя плачет, отвернувшись к стене.

***

Она не видит его около недели, а потом еще в течение нескольких; глаза-алмазы, глаза будто натянутая тетива; она слепнет с каждым днем еще на один «минус», глохнет с каждым днем еще на один неотвеченный, оставленный в кармане новеньких джинс. Дима собирает перепавшее ему смс-внимание по крупицам, по частицам то там, то тут оставленных крошек (привет тебе, дорогая Гретель, привет тебе, милый Гензель); заботливо складывает в ладони «лодочкой», разве что по воде не пускает — знает, что не поплывет (такие как они не плывут, такие как они камнем в воду на самом старте, таких как они и от берега отпускать — уже страшно). У Димы наклонности садиста, Майя клялась, что не вмажется снова в этот мазохизм. Майя мечется в собственной квартире, как зверь по клетке; заваривает ромашковый чай по чашкам и почти отказывается от кофеина, кутается в забытую Антоном толстовку и курит каждые полчаса на балконе, намертво приклеив руку к телефону. Ночами ей снится море и горы; и то как она стоит на подвесном мосту из горящих досок, и огонь пожирает ее кожу, и ничего — вокруг. — Я люблю тебя, — выкрикивает она, стоя на этом мосту. — Веришь? — Нет, — говорит он — его лицо размытое; его лицо — лицо всех тех, кого она никогда не любила, и всех тех, кого она когда-либо могла бы полюбить. — Но мне нравится видеть, как ты пытаешься.

***

Антон не звонит, не перезванивает и только однажды («я говорил со Светой, она мне рассказала, мне нужно немного времени») появляется одной из смс.

***

Майя не поднимается с кровати все выходные, только зарывается глубже в ворох одеял и пропитавшихся запахами пота и усталости подушек и простыней. Собственная кожа кажется ей чужой и несносной, и чувствуется на теле как покрывало из колючей шерсти. (Ее телефон вибрирует на полу несколько часов подряд, но у Майи нет сил даже чтобы просто открыть глаза). Это больно — лежать вот так, без движения, час за часом. Это больнее чем ее первые месячные, впервые разбитое сердце, и тот случай, когда она упала с велосипеда и разодрала в кровь и локти, и колени; это больнее чем мамино отчаянное «почему ты такая ненормальная?», и понимание причины прочерка в графе «отец» в ее свидетельстве о рождении. Это больнее чем град из лезвий в том сне про горящий дом, вышедшее из берегов море и наступление Апокалипсиса; чем горе, смерть и содранные костяшки. Ее грудь болит — вот здесь, в самом центре, внутри и снаружи одновременно; Майе хочется засунуть руку прямо в ребра и выскрести оттуда зудящую массу — бесполезную массу, приносящую только страдание. Она представляет в своей голове раз за разом, как рвется кожа на ее груди, как с оглушительным треском ломаются ее ребра, как вытекает ее кровь из неровного отверстия; и вид прогнившей, пахнущей гнилой сладостью плоти, имеющей отчетливый вид разложения. Ее сковывает многочасовое оцепенение, и когда раздается звонок в дверь, у нее нет сил даже на то чтобы пошевелить рукой. Антон приходит под вечер второго дня и открывает дверь своим ключом. Он выглядит устало. — Пойдем, — говорит он, откидывая одеяло. — Тебе надо помыться. Майя только жалобно мычит; ее губы отказываются шевелиться тоже. Антон переносит ее в ванную, и Майя плачет, когда он включает теплую воду, вместе со струйками воды, следующими по ее спине из душа. — Больно, — скулит она; на теле появляются волдыри — ожоги даже. — Вода горит. — Вода не горит, Майя, — увещевает Антон, и она уворачивается от его рук, поглаживающих ее кожу в успокаивающем жесте. — Открой глаза, детка. Открой глаза и ты увидишь, что вода не горит. Она не открывает.

***

(Она искала любовь, бежала от любви; находила ее, закрывала ей глаза дрожащими пальцами, мягким шепотом уговаривала подождать еще пару мгновений, лет, столетий. Боялась ее до смерти, жаждала ее без памяти, и сходила с ума от этих внутренних противоречий. Убегала, услышав ее скорое приближение, почувствовав флёр — что-то связанное с ароматом шоколадного печенья, искристостью фанты и яркостью широких улыбок. Он проникал в нее незаметно, вкрадывался под кожу, смешивался с дыханием; вламывался с грацией медведя, смахивал как пыль все барьеры, разрывал ограждающие ленты. Путал названия городов на карте и названия нужных ей брендов в косметическом магазине, знал наизусть ее любимые фильмы и на все имел мнение, отличное от ее. И лишь одно оставалось неизменным: лишь, когда она видела его — спустя секунду, час, месяц после расставания, — она начинала нормально дышать).

***

Антон встречает ее в Старбаксе. Майя падает в кресло (ее волосы темные и вьющиеся, на коже нет ни капли краски, и его глаза не отрываются от ее лица) и ставит телефон на зарядку неприлично долго. — Я не в порядке, — говорит она, и это выходит слишком легко для первого раза; это первый раз, когда она признается в этом сама. — И иногда не вывожу. И ты тоже не вывезешь. — Я даже себе не позволяю расставлять границы собственным возможностям, — после недолгого молчания отвечает Антон. — И тебе этого делать незачем. Она молчит. Он трет руками лицо. — Мы со всем разберемся вместе, — говорит Антон. — Если попробуем. Ты готова попробовать? — Ну и дурная же у тебя башка, — вдруг смеется Майя, и Антон непонимающе поднимает брови. — Какой ты дурак, господи, просто не могу. Антон закатывает глаза и берет ее за руку. Несмотря ни на что, все, что в этот момент чувствует Майя — очищение.

***

Слишком холодный вечер, слишком горячий кофе; на лавочках парка практически нет людей — во всем парке, как будто бы нет людей; Майя греет руки о бумажный стаканчик. Антон шагает рядом, засунув руки в карманы. Тихо. Майя останавливается около статуи женщины, закрывшей каменными руками свое каменное лицо; Майя может поклясться, что если отвести ее руки, то можно будет увидеть каменные слезы, застывшие на ее щеках. Это одновременно красиво и жутко. — Не моргай, — вкрадчиво шепчет Антон ей на ухо, и Майя вздрагивает, а затем смеется и бьет его в плечо. — Идиот. Слишком рано для цитат в духе «Доктора Кто». — А мне кажется самое время, — говорит он, и она знает, что он не об этом, но все равно отвечает: — Да.

***

— Я люблю тебя, — говорит Майя, целуя его в костяшки пальцев. — Ты ведь знаешь это, да? Антон улыбается и укладывает ее голову на свое плечо (в ее ушах слышится шепот моря).

***

Она клянется себе, что однажды сможет перестать его слушать.