Catatonia

James Vincent McMorrow − West Coast

      Джагхед никогда не спрашивал, почему она в свои двадцать два, попробовав еще раз, не смогла учесть ошибки пятилетней давности. Ровными, выведенными с педантичной аккуратностью прирожденной отличницы, требующей внимания родителей в обмен на очередной увесистый кубок команды черлидерш-победительниц, линиями Шерил Блоссом орудовала вдоль без знания дела. Она не знала, как правильно, но смогла догадаться: поперек − стандартная осечка новичков. Длинными и параллельными зеленовато-синей сетке широких вен, просвечивающих на запястье, подкреплен стопроцентный успех затеи. В двадцать два Шерил устала быть локомотивом состава, загруженного канистрами с проклятым кленовым сиропом, в двадцать два Шерил, в отличие от себя самой в семнадцать, не хотела ничьего внимания и не хотела быть спасенной.       Для Джагхеда Джонса ошибка у Шерил все та же: оставив след, она подала сигнал о тревоге на чистоте, к которой он, вечный изгой школьной скамьи, привык. Сработал быстро, без истерии и дрожащих рук, отхлестал по мокрому лицу, перевязал двойными жгутами, припомнив, что делать, если кто-то кого-то покромсал − навык из другой категории, но с поехавшими по фазе самоубийцами со стажем прокатило тоже, − усадил в остывающей розовой воде и набрал девять-один-один.       − Попытка суицида, не знаю, как долго она в воде, но еще в сознании. Я держу ей руки, − его голос, низкий и прокурено хриплый, звучит почти монотонно, как у диктора на старых кассетах в гараже отца. – Кажется, отключается. Черт возьми… Можно без всех этих вопросов?       Джаг не понимает, как бесконечные вопросы в услужливо вежливой интонации типа «оцените состояние порезов» или «резали вдоль или поперек?» могут спасти кому-то жизнь. Он мог бы добавить: это Джагхед Джонс, и Шерил Блоссом – да-да, та самая недосягаемая звездная Шерил – вскрылась в ванной моего дома. Тогда бы бездушная тетка-оператор дернулась бы нервно и, побоявшись за своих детей, направила бы целую бригаду.       − Вы кого-нибудь послали сюда или нет? – Джонс огрызается, взгляд тяжелеет, мечется по периметру маленькой ванной в поисках чего-то, что сойдет за полотенце, ему почему-то кажется важным, чтобы девчонка выбралась из воды. – Может, еще вопросы?       Доктор, доктор, тут эта дура опять сводит счеты с жизнью.       − Не паникуйте, сэр, − после этой избитой фразы ему все спросить хочется, говорит ли он с настоящим человеком вообще. – Мне необходимо ваше имя для внесения в лист вызова.       Шерил любит подтрунивать над этим, упиваясь странным превосходством: в ее-то семье с выбором имен никаких проблем, но Форсайт «Джагхед» или «Джагги» − это конец парада.       − Форсайт Пендлтон Джонс Третий.       Тетка на телефоне откалывается с безличным «ожидайте», не хватает только что-то типа «спасибо, ваш звонок очень важен для нас».       Когда Шерил, не успевшая потерять достаточно бесценной и животворящей, легко и быстро ускользает от него в состояние между явью и бесконечным сном в какую-то бессознательность, Джагхед, готовый признать это перед самим собой, с огромным удовольствием ударяет ее по белой, как снег, щеке со смачным, звонким шлепком.       − Я тебя придушу, если откачают, − от души обещает Джонс, стиснув зубы, но руки тянутся сами к кровоточащим параллельным на чужих запястьях. Бежевый кафель, уложенный только полгода назад в его новом большом доме, купленным за мешок налички, залит холодной грязной водой, окрашенной кровью, белый фаянс ванной – в засохших ржавых отпечатках его ладоней. Когда ее забирают, Джагхед запоминает хорошо одну вещь – пакля спутавшихся мокрых рыжих волос, будто Шерил, без трех минут труп на его руках, выцвела вся с концами к двадцати двум.

***

      Ее бумажку о выписке из частной дурки и коллекцию отметок-записей о пребывании и ходе лечения Джагхед поджигает прямо в раковине. За шесть недель в реабилитации Шерил, по его мнению, не изменилась вообще: уже к концу первой она затребовала бутылку вишневого ликера, свой шелковый халат из квартиры в Сиэтле – именно этот, и никакой другой – и столовое серебро.       Она потеряла много крови, когда решила исполосовать себя напоследок, но неплохо так подкрепилась, хоть и метафорично, высосав все соки из больничного персонала, зацикленного на одной цели – предотвратить рецидив. Никто не хотел слушать, когда Блоссом, нездорово бледная и какая-то отчаянно изломанная, повторяла одно и то же: я не собираюсь себя убивать, идиоты, я передумала.       − Мне нужны мои приборы, − в ее детском упрямстве есть какое-то очарование, только Джагхед непомерно устал от требований. – Ты меня закрыл здесь, и я согласилась, но будь добр, поиграй в хорошего мальчика и не еби мне мозг, Джагхед Джонс.       Шесть недель – условие Джонса, пообещавшего в обмен на это заняться сиропом и бумажной волокитой, скрывающей кривоватые схемы отмывания сумм с красивым рядом нулей. Он не собирался рулить семейным бизнесом Блоссомов, точнее, бизнесом Шерил, подвинувшей семейку в борьбе за лакомый кусочек, но кто-то был должен, пока королева Ривердейла, якобы отправившаяся на отдых, коротает деньки в трипе на жестких транках.       Транквилизаторы делают из нее святую: красивая, чуть выцветшая, молчаливая, зацикленная в своих тихих, приглушенных таблетками мыслях, задумчивая и забинтованная от основания ладоней до сгибов локтей. Джагхед забирает ее именно такой, немного потерянной, непохожей на настоящую себя, и не отвозит обратно в Ривердейл, жадный до слухов. ЭфПи, чувствующий себя ее должником по гроб жизни, быстро находит людей, способных удержать империю на плаву пару недель, и перекрывает фонтан плодящихся слухов еще большей ложью – в новой версии, подкупающей сенсационностью и констатацией чужой уязвимости, Шерил Блоссом на самом деле все это время лечилась от свалившего ее мононуклеоза. Мононуклеоз – серьезное слово, лишенное налета комичности, как у какого-нибудь «перелома», и кому-то даже, возможно, пришло в голову, что Шерил Блоссом – тоже человек.       Джагхед нажимает мир на паузу, предлагая медленно оттаивающей девчонке одежду с длинными рукавами и неделю в Сиэтле. Его изрядно достало возиться с ней четвертый год как, просто больше никто не хочет прощаться со здравым рассудком, подцепив делирий семейного порока, да и Джонсы ей должны, хотя дело не только в старых долгах или придуманной партнерской поддержке.       У нее была музыка в голове и тишина в мыслях, только случайные мотивы, толкавшие за черту, и канцелярский нож без излишеств в виде упаковки новых лезвий. В Сиэтле, куда Джонс везет ее в конце января, от Блоссом не прячут ни тесаки, ни таблетки. Отчасти провоцируют, отчасти – проверяют на выдержку.       В Сиэтле Шерил топчется на песке, раскинув оголенные исполосованные руки, закутанные в белую шаль, загребает ступнями прохладную мутноватую воду на берегу и поднимает тучу брызг, продолжая кружиться как юла, вот-вот готовая завалиться на бок. Джагхед Джонс выжидает, расчерчивая пальцами по влажному песку, и, прикрывая веки, глубоко затягивается со слабой усмешкой на пересохших губах. Грядет ураган, говорили ему.       Но на западном побережье ничего не происходит.