Pray

Можешь ли ты объяснить мне, почему в который раз уже смущён тобою, твоей простотой. И моё сердце — да, ты прав — бьёт сильнее, отмеряя часы моей жизни. Стучит в висках тоже неумолимо, а я имею наглость молить. Молить тебя помочь. Молить, что именно ты травишь мой воздух, мешая лёгким дышать, изысканным, льстящим духу ядом. Наперекор своим рукам, что застыли в испуге, как оказавшись вдруг под дулом охотника, моему взгляду не запретишь гладить мысленно твоей прозрачной почти, розовой кожи. Розово-молочной, такой, как пить бы молоко кровавыми губами. Хотел бы я коснуться губами этой самой кожи, вот только больно щиплет раны горячая фантомная кровь. Я бы не стал рассказывать тебе сказок о беззаботной жизни — я в этом не хорош, а умей приукрасить, давно бы стёр перед собою гнусный свой облик. Я бы излечил себя от невольной жеманности хотя бы с виду, я бы отрекся наконец от внутренней горечи, видел бы только тебя. Я бы закрывал тебя от звёзд и заставлял уверовать в то, как прекрасно солнце, как прекрасен ты, смеющийся с детской чепухи, и я бы плакал искренне и навзрыд. Потому что параллельны страданья и веселье. Я бы прятал твои улыбки в своих слезах, лишь бы ты не растерял их. Ты ведь смеешься мелодией абсолютно чистой, как симфония жизни, ты мог бы стать лучшим музыкантом, если бы люди вдруг поняли. Но они не поймут, и я счастлив от этого. Что знание милости твоей открыто для меня, совсем сокровенное и невообразимое. Ведь не мог же я тебя выдумать. Все эти твои черты лица совершенно особенные, такой картины мне не нарисовать бы и за десять, да чёрт с ним, двадцать целых лет. Используй я холст самый дорогой и отменнейшие краски, сочные донельзя, с той картины, как ни крути, ты бы не засмеялся. Поэтому с каждым твоим настоящим действием живу и я, жизни давно не видевший. И иногда мне думается, что в твоём мире даже звёзды падают по-другому. Ярче в тысячи раз, они искрятся и пышут надеждами на исполнение желания. А ты сидишь, смотришь на них и только хохочешь заливисто, мнимо цепляешь пальцами огоньки на небосводе. Тогда, мне хочется быть рядом, чтобы удивляться прекрасной россыпи света в твоих глазах, а после думать много и важно о том, как же справиться с этой участью. Я ведь, кажется, погиб. Я словно брожу по лабиринту в поисках ответа, и мысли-стражники ломают кости, они загораживают выход и ведь на каждом этом пленителе высечено твоё имя. Это имя. Ты, верно, украл его с небес. Прекрасно понятно, что имя это носишь не только ты, но как об этом думать, когда тобою пропитана каждая вещь, которой ты касаешься, а я, похоже, и вовсе навсегда, насквозь и безвозвратно. Ты отнял это имя у других людей, ты отнял у них возможность выглядеть честно, нося это имя, ты его присвоил. И в мольбах моих только и остаётся, что повторять его. Такое колкое на слух, льется музыкой каких-то сухих цветов, ни разу за век, не утративших свой аромат. Так же и тебя, мне кажется, мир забыть не сможет, и я вовсе не про людей. Природа наверняка запомнит твой едкий сладкий запах и после тебя, от отчаяния, запечатлит твой портрет лучше любого, кто мог бы это сделать. Люди найдут потом цветок невиданной красоты неизвестный ранее, но, сколько бы лет не прошло, так и не посмеют прикоснуться. А ты так и будешь цвести. Когда-нибудь ты перестанешь играть со мной, а я перестану сравнивать тебя с цветами, чтобы ты понял, что все мы здесь пока что из крови и плоти. Все обречены пережить страданье, пережить друг друга и наконец, пережить созвездия на небе дарующие самые волшебные загадки. И тогда я буду счастлив, а после — мы оба сломаемся, потому что, обманывая себя, я забыл понять, что душа моя питается болью. Тогда я предложу тебе два пути: втоптать меня безжалостно в землю, разбить на осколки и я буду рад твоему выбору, или… Разделить со мной трапезу.