Одинокие души

      Влажный, землянистый запах носился в воздухе, свободным вихрем пролетая между ослабевших листьев. Неприступные кроны деревьев не подпускали утренние солнечные лучи к холодной почве, в правах осени отвергая всякое тепло. Путь чужака длился некоторое время, за которое не молодое тело успело озябнуть и явно ослабеть. Незримая глазу, неизвестная науке сила вела его в самую глушь.       В какой-то момент Чарльз поймал себя на мысли, что эта забытая людьми тропа, которой он неукоснительно следовал, весьма ему знакома. Почти идеально ровная, выложенная из мелкого камня, и засыпанная тонким слоем вечно подвижной ветром листвы. Дорожка вела прямиком к поместью, о котором в городе слагают весьма странные слухи. Неприятные, но интригующие разговоры, как постыдное наследие переходили из уст в уста уже два десятка лет. Пожар на втором этаже имения забрал жизнь единственного наследника, лишив хозяев душевного спокойствия. Согласно старой легенде, дух мальчика, не пожелавший расстаться с миром живых, все еще скитается по коридорам фамильного дома. Во время редких, после инцидента, деловых ужинов, Брамс Хилшер словно ставший духом самого поместья, всячески объявлял о своем присутствии. Состоятельные старцы рассказывали, как во время поминального вечера, стены пошли ходуном, как если бы сам дьявол, вылезший из глубин ада обозлился на весь мир. Другие же поведали, что им удалось стать зрителями, которую сложно описать даже под страхом смерти. Хилшеры, заканчивающие свои дела, и распродавая коммерческое имущество, в один летний день пригласили семейную пару Флетчеров, состоящая из пышущей молодостью породистой англичанки и ее переживающего второй брак мужа, чья макушка была изрядно бедна на волосяные фолликулы. Обсуждения велись в благоприятной обстановке сначала у камина, а далее плавно перешли за обеденный стол, на котором красовался фаршированный молочный поросенок на подушке из листьев салата, вкупе с бутылкой вина 1877 года. В процессе неспешной беседы, и поедания ароматного ужина, с потолка доносилось жуткое грохотание, от чего казалось, что люстра, подвешенная над обеденным столом вот-вот рухнет прямо на головы. Миссис Хилшер с раздосадованным лицом, неловко извинившись поспешила наверх. Флетчеры, уже наслышанные о злосчастном проклятии, навлеченное на это поместье, прочитали в лице оставшегося за столом старика холодный ужас. Застывший взгляд ступился в одну точку, а к его коже словно присосались тысячи разжиревших пиявок. Под звуки двигающейся мебели, или же танцующих греховных танец чертей, в мысли деловых гостей проникла стыдливая, весьма неэтичная идея - увидеть беспокойный дух Брамса Хилшера воочию, подтвердить городские слухи, стать первооткрывателями, и дать желтым полосам газеты почву для новых обсуждений. Их персоны однозначно светились бы на первых полосах. Они были бы желанными гостями на телевизионных ток-шоу, откуда всего рукой подать до жизни под яркой звездой. И они бросая стулья на пол, неряшливыми движениями задевая фамильный фарфор, громко гремя толстыми каблуками ринулись наверх, игнорируя голос старика. То, что они увидели и услышали, было чем-то невообразимым. Мисс Хилшер стояла в самом центре комнаты, взволнованная и явно вне себя. Она выкрикивала с досадой "Ах, как ты можешь так поступать с нами? Как ты смеешь?!" Слова срывались с ее губ словно в припадке обиды и отчаяния, но Флетчеры, ошеломленные происходящим, не смогли запомнить все, только общий смысл и ярость, с которой эти речи были произнесены. Под ее изящными ногами, твердо стоящими на деревянном полу детской, разрывался бесовской топот и истеричный плач ребенка. Комната была усеяна хаотично разбросанными детскими игрушками, но ни одной детской души даже не было рядом. Флетчеры были с позором выдворены за дверь проклятого поместья, но это не помешало добавить им свою лепту в сомнительную копилку городских историй.       Эта почти прямая тропинка, потрепанная беспощадным временем, вела заплутавшего грешника именно к этому поместью. Эфирный дух, от которого пахло взмокшей землей и гибелью, заботливо расчищал дорожку для глупца.

Глаза его не видят,

а уши - глухи.

В голове гулял лишь ветер ледяной,

но он крепко держал образ той,

кого он унесет с собой.

      Величественный замок с крышей из красной черепицы показался за сотнями стволов. Вид его изрядно поплохел с их последней встречи. Перед мужчиной возвышался старый стальной забор, проржавевший у основания, но все еще внушительный - около трех метров в высоту. Только он один знал, что это препятствие обманчиво: в одном из скрытых мест, между землей и нижней перекладиной, зияла узкая, почти незаметная дыра, которую он сам когда-то вырыл, много лет назад. Чарльз направился вдоль забора, высматривая единственный доступный ему вход, который был надежно скрыт от посторонних глаз густым кустом, прорастающим вдоль большей части неприступной стены. Опустившись на колени, первая попытка пролезть не увенчалась успехом. Одеревеневшее тело упорно отказывалось протискиваться в дыру, а за оградой его уже ждали голые, иссохшие ветки. Они тянулись вперед, угрожая выколоть глаза и расцарапать лицо, будто цепкие кошачьи когти. Тогда Чарльз стянул с себя теплое черное пальто и, съеживаясь в одной лишь рубашке под укусами прохладного воздуха, первым делом протолкнул через щель верхнюю одежду. Пальто послужило щитом - оно защитило от острых веток, что метались по ту сторону, и лишившись тяжелой ткани на плечах, мужчина наконец почувствовал свободу движений, и скользнув следом, преодолел ограду. Лицом к лицу он встречается с диким садом, и хоть он уже не был так прекрасен и ухожен, не каждый мог похвастаться такой богатой землей. Особо живучим росткам удалось пробиться сквозь каменные дорожки, что в иной раз доказывает, насколько удивительна и сильна природа, стоит только человеку ослабить хватку. Миновав обросшие живые изгороди, издалека показался одинокий черный гранит, окруженный разбушевавшейся травой и идеально сохранившийся после стольких лет. Этот камень хранил на себе имя неудачливого мальчика, чье тело до смерти обласкали языки пламени, и теперь, полностью увлеченный городскими россказнями, Чарльз сам для себя подтвердил, что пожар действительно посетил имение Хилшеров. Пройдя по периметру территории, мужчина обнаружил небольшого размера осколки на крыльце, а выше - вдребезги сломанное окно, залатанное наспех гнилыми досками. Могло ли это означать, что некогда знаменитое на весь город родовое поместье стало убежищем для сомнительных персон? Он не спешил делать выводы, но продолжал бродить под окнами, вслушиваясь в каждый шорох. Старые прохудившиеся рамы скрипели, и весь дом кряхтел как чахлый старик на смертельном одре. Взглядом он гулял по окнам, ища в них движения тощих силуэтов. Когда теплый утренний свет начал согревать его поседевшую макушку, Чарльз решил действовать. Любопытство взяло вверх, и решительно подойдя к громоздкой двери, он несколько раз приложился костяшками кисти к темному дереву покрытого тонким слоем лака, и как предполагалось, ответа не последовало. Тогда он постучал еще раз, и все вопросил, есть ли кто дома. Действительно ли скорбный дух, слоняющийся в стенах, смог вытравить хозяев из собственной обители? Маленький, жалкий мальчонка в пальто, выворачивающий желудок за кустом у крыльца на заднем дворе и потирающий сопли на ветру - таким он его запомнил. Насколько сильно разгневается это внеземное существо, зная, что за человек стоит на пороге; и действительно ли оно ближе к миру бьющихся сердец, нежели навсегда закрытых глаз?       Его тело трепетало, и разгоралось от интереса как спичка, и вслушиваясь в стоны поместья, воздух разрезал глухой женский голос. Ошарашенный, и в ту же секунду будто отрезвевший, мужчина прислонил ухо к дверному полотну, а гул превратился в еле разборчивый набор букв. За этим последовали спешные шаги, они становились все громче, отчетливее, пока он не осознал, что они стоят на расстоянии вытянутой руки разделенные толстым массивом обработанного дерева. Мощная дверная ручка несколько раз дернулась, и с той стороны послышались несколько фраз, по интонации напоминающие ругательства. Человеческое воображение захлестнуло его с головой. Кто же этот незнакомец, прячущийся от людских глаз в этом печальном поместье, и так отчаянно нуждающийся в его внимании? Шаги были резкими, и довольно хаотичными. Быть может, у имения новый владелец? Что ж, в таком случае он невероятно глуп и слеп, если ему удалось запустить столь величественную постройку, теперь больше напоминающую старинную заброшенную усадьбу. Мужчина вновь обратил внимание на залатанную досками деревянную раму у угла дома, и нахмурив брови пришел к выводу, что он не может иметь дела с владельцем этой земли. Бесстыдник проник сюда в надежде укрыться от суровой реальности, и теперь загнанный в ловушку как поросенок на убой, яростно ищет выход. Карие глаза безумно сверкнули, и пока он раздумывал, какие действия предпринять, беспокойный нарушитель с грохотом направился по правой стене к соседней комнате, и Чарльз послушно последовал за ним. Что-то явно чудовищное грозило из самых недр поместья, иначе никак нельзя объяснить такое невменяемое поведение. Голос становился все четче, и стало понятно - по ту сторону стены находилась женщина. Она кричала, завывала, будто вступала в словесные перепалки с кем-то, бросаясь нецензурщиной, словно пытаясь отогнать от себя стаю беспризорных собак. Стоя у самого окна, которое казалось вело на кухню, судя по виднеющемуся за занавесками кухонному гарнитуру, Чарльзу так и не удалось разглядеть лица бедолаги, лишь смутную фигуру, забившуюся в самом углу. Пронзительный вопль достигал критической отметки, и тут же ослабевал, чтобы в следующую секунду возобновиться с новой силой. В этом угадывалось нечто зловещее, то, о чем люди только читают в книгах, и о чем он с ужасом догадывался. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он начал судорожно перебирать пальцами. В его воображении рождались невыразимые картины - что-то неведомое, чуждое человеческому разуму, совершалось по ту сторону мутного стекла. Не было слышно ни грохота, ни возни, ни панического гомона - лишь один единственный крик, пронзительный и отчаянный, будто вырванный из самой бездны. В тот миг, когда сердце его неистово забилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки, он постиг страшную истину - безумные заголовки в дешевых газетенках и затаенный, гулкий шепот городских улиц не были плодом воображения… Поистине чудовищный случай - скорбный дух Брамса Хилшера действительно существует. Он сжимал и разжимал влажную ладонь снова и снова, делая судьбоносные решения, не переставая вглядываться в окружающие столовые предметы через фатиновую ткань. Не потому ли мальчик беснуется, что хочет отомстить? Жизнь выбрала его и преподносит подарок - воочию лицезреть то, что наверняка удавалось только единицам, ужаснуться, и если получится унести ноги, чтобы раскрыть эту тайну природы всему миру.       Злобный, прячущийся в тенях дома призрак Хилшеров в самом деле здесь, и вобрав полную грудь воздуха, Чарльз готов встретиться с ним. Также как и двадцать лет назад, он подбирает у крыльца грубый булыжник. Исследовательский зуд распространялся от груди, приводя в неописуемое возбуждение, гоняя жгучую кровь по венам, что била в висках. Судорожно набирая прохладный воздух в ноздри, дабы унять стыдливый тремор, мужчина завел камень за голову, и со всей силы швырнул в окно. Грязный лист стекла потерял свою форму с пронзительным треском. Прохладный утренний воздух вошел в помещение, и вместе с ним темная фигура в пальто медленно забирается через оконную раму внутрь, старательно минуя острые фрагменты стекла. Как только каблуки грязных туфель достигли кафеля, мужчина вытянулся и с опаской оглядел помещение, приведя в готовность каждую мышцу своего тела. В центре светлой кухни, выполненной в английском стиле со столешницей из черного камня, так искусно сочетающая в себе элементы темного дерева и духа старой Англии, стоял немой скелет, обтянутый серой оболочкой беспричинного страха. В груди вспыхнул жар, лишь стоило ему увидеть губы, откуда всего пару минут назад исходили громкие вопли. Тонкие, чуть синеватые с ярко красными трещинами. Широко открытые глаза, окаймлены тонкой дорожкой из длинных ресниц, которыми наградила ее мать. Портрет девушки, который он написал в своей голове из самых гнусных красок, так сильно разнился с жалким человеком перед ним, но представлял собой образ, что явно удовлетворял его желания. В общем и целом девушка представляла собой потрепанную, скудно одетую пустую оболочку в человеческий рост, разве что только ее многозначительное лицо источало нешуточную обеспокоенность.       Это тревожное чувство явно пахло как поздняя осень - запах опавшей листвы с тонкой ноткой диких грибов. Как только осколки стекла коснулись пола, свежая прохлада наполняла помещение, лаская голые щиколотки, вызывая дрожь по телу. Сознание возвращалось постепенно. Когда перед ней появилась измученная темная фигура в виде мужчины около сорока пяти лет, в лице которого читалась опаска, и не скрытое ничем возбуждение, Сара застала себя словно связанной и лишенной голоса. Мелкие складки у внешних уголков глаз и заломы, идущие от крыльев носа, обходящие тонкие губы, покрытые еле видными кисетными морщинами, никак не сочетались с его взбудораженным взглядом, в котором читалось нечто безумное. Этот человек не похож на ненароком заблудшего на чужую территорию туриста. Землянистая пыль, с мелкими кусочками засохших листев у подола шерстяного пальто и грязные туфли, покрытые уже толстым слоем засохшей грязи вперемешку с садовым мусором - нетипичный облик для случайного проходимца. Незнакомец вел себя осторожно, не делая ни одного лишнего движения, будто не хотел быть пойманным врасплох.       Смутный чужак предпринял попытку сблизиться на шаг, и тело пленницы, как под влиянием электрического импульса, незамедлительно дернулось назад. Его губы зашевелились, подбирая нужные слова, которые могли бы достигнуть хрустальной оболочки ее души, дабы вновь не спугнуть. «Я пришёл спасти тебя», - выдохнул он, и эти слова, столь простые и почти священные в иных обстоятельствах, прозвучали теперь сухо, тускло, как шелест страниц в пыльной книге. В них не было тепла, не было жизни, лишь тревожная пустота, от которой по спине пробежал озноб. Видя ответную реакцию, мужчина предпринял еще одну попытку объясниться. Девушка, ощущая, как холод этих слов проникает под кожу, инстинктивно отступила назад. «Это ведь я - дядя Чарльз», — произнес он, и голос его, низкий и гулкий, прозвучал с неестественной слащавостью, словно он копировал не интонации, а саму идею человеческой ласки. В словах его ощущалась пугающая пустота. Если бы память Сары не была столь израненной и размытой бесчисленными тенями ее мрачного детства, одно лишь упоминание этого имени вызвало бы в ней первобытный ужас, но нескончаемый гул болезненных эпизодов, словно вязкий туман, поглотил и исказил ее прошлое. Воспоминания об этом мутном силуэте исчезли будто не случайно. Сама судьба, зловещая и безучастная, намеренно вырвала их из ее разума. В этой гнетущей атмосфере, среди острых как лезвия бритв осколков, поместье молчало. Казалось, эти старые стены затаили дыхание. -------------       Брамс вновь скрылся. Хоть его грозный облик ушел от взора, Сара чувствовала смердящее смертью дыхание, касающееся кожи, как если бы он стоял сзади. Как только ее пятки застучали по полу, устремляясь к входной двери в жалкой, инстинктивной попытке избежать неминуемой гибели, Брамс молниеносно протянул руку и крепко сжал ее тонкое запястье своей тяжелой, мясистой ладонью. Она тут же дернулась в ответ, сопротивляясь, и в следующее мгновение его лицо встретило резкую, звонкую пощечину. Удар пришелся точно по той части щеки, где кожа затянулась давно забытой раной. Этого оказалось недостаточно, чтобы стряхнуть с себя навязчивого хозяина. В следующую же секунду Брамс метнулся вперед, и, словно обезумевший хищник, набросился ей на спину. Тяжелое тело с силой вдавило девушку в пол, пригвоздив, будто каменная глыба, а ладони впились в плечи с такой яростью, будто он пытался не просто удержать, а вытравить саму мысль о бегстве. Призывы о помощи превратились в оглушающий крик, подобно тому, как голосит гарпия, в когтях более свирепого монстра. Простые слова теперь больше походили на забытый всеми народами древний язык, состоящий из неприятных и совершенно непонятных для восприятий человеческого уха звуков. Девушка металась под ним, извивалась, в отчаянной попытке вырваться, но за этими движениями не было настоящей силы, лишь паническое, истеричное сопротивление. Это стало особенно очевидно в сравнении с той отвагой и мощью, которую она проявила прошлой ночью. Теперь хрупкое тело словно отказывалось повиноваться. То ли ломота все еще разъедала мышцы после прошедших страданий, то ли она, осознав безнадежность физической борьбы, решила сберечь остатки сил на случай, если представится реальный шанс. Зато голос ее был неумолим - она поставила все на крик. Он был отчаянный, пронзительный, рвал воздух, как лезвие, лишь изредка прерываясь, чтобы судорожно глотнуть этот затхлый, тошнотворный воздух, что, казалось, просочился в самые легкие, пропитав изнутри отчаянием.       Брамс нависал над ней, блуждая в глубинах сознания, застревая на покрасневших от напряжения щеках девушки, на спутанных локонах, раскиданных по деревянному полу, как выцветшие нити, грязные, потускневшие, почти ставшие серыми. Сейчас она больше напоминала выжатую тряпку, чем живого человека. В глубине себя он понимал - у нее не было никаких гарантий, ни одна сила в мире не могла пообещать, что он позволит ей дожить хотя бы до наступления сумерек. И он это признавал. За какой бы маской он ни прятался, в глазных вырезах всегда можно было проследить суровый, холодный взгляд, в котором Сара теперь воспринималась как древесина среднего качества, с сучками и изъянами, из которой никогда не получится идеальная вырезанная фигурка любящей богини из его грез. Она не подходила ему также, как отцовская одежда сыну; как пожилой скупердяй молодой невесте. В голове Брамса вращалась одна единственная мысль, тяжелая и неотвязная - может ли он стать ее палачом здесь и сейчас. Вопрос созревал и растекался по телу с сокрушительным осознанием, что выбор, возможно, уже сделан.       Потрепыхавшись еще какое-то время под гнетом тяжелого тела и почти сорвав голос, Сара вдруг ощутила долгожданное облегчение. Давление в районе поясницы исчезло, словно ее отпустили из капкана. Грудь болезненно вздохнула полной грудью, и не теряя ни мгновения, не осмеливаясь даже обернуться, девушка рывком поднялась на ноги и понеслась к входной двери. За ее спиной удалялись глухие, тяжелые шаги, как призрачное напоминание о том, что свобода уже близко, что цепи ослабли, и лишь один рывок отделяет ее от спасительного воздуха за дверью. -------------       Почувствовав легкое недомогание и потерю контроля над ситуацией, Чарльз вынул из внутреннего кармана пальто хлопковый платок, и прошелся им по лбу у линии волос. Бесчисленное множество раз он прокручивал в голове эту сцену и теперь не мог подобрать нужных слов. Они вертелись у него на языке, прилипали к небу, тонули в слюне, но никак не доходили губ. -------------       И вновь он юноша с кривыми передними зубами и непослушными волосами из знойного лета 1973 года, когда его жизнь обрела сокрушающий смысл. Расположившись на скамье перед зданием школы Чарльз лениво листал страницы сборника мировых классиков, коротая обеденное время. Чуть поодаль у покосившегося деревянного заборчика расположилась группа девчушек в длинных юбках, что прятались в тени старого дуба. Они шептались между собой, урывками бросая взгляды на слепящее солнце, но одна худенькая девочка лет десяти - явно не принимала участия в их неспешной беседе. Она стояла, сгорбившись пополам, и с нешуточным упорством натягивала гольф до самого колена, будто от этого зависел весь порядок в мире. Полностью поглощенная этим важнейшим занятием, она невольно высунула язык и прижала его между покрасневших губ, вся превратившись в существо, которому неведомо время, разговоры и все прочее, кроме капризного чулка. Чем была вызвана эта странная, подступившая к горлу эмоция сказать было трудно. То ли в том, как она с высунутым языком и сосредоточенной морщинкой между бровей, на миг напомнила ему щенка, то ли в нелепой, почти комичной картине в целом, но Чарльз с трудом сдерживал себя от смеха. Он поспешно прикрыл лицо раскрытой книгой, пряча дрожь и усмешку, будто боялся, что один неосторожный звук разрушит хрупкую сцену или вырвется нечто куда более неуместное, чем простой смешок. В массе, слившейся в одно безликое темно-синее пятно, именно этот крошечный, почти нелепый жест вдруг вырвался из общей суеты, как луч света сквозь пыльное стекло. Именно тогда, в ту ничем не примечательную, но чем-то роковую секунду, Чарльз ощутил, как нечто безвозвратно в нем поменялось. Он влюбился, с той мучительной безнадежностью, что оставляет только тень желания. Влюбился в ее глупые веснушки, в их случайную рассыпь, в то, как они существовали, словно назло всему. С тех пор он всегда искал ее в бесконечной толпе пустых и бледных лиц.       Ее звали Хелен. Впервые это имя Чарльз услышал в обветшалых стенах школьного коридора, когда ученики, сбившись в шумные толпы, спешили сменить кабинеты. Грозный женский голос с хрипотцой прорезал воздух: «Хелен Синклер! Остановитесь сейчас же!», и в ту же секунду детский гомон стих, словно сотни маленьких голосов растворились в ожидании чего-то ужасающего. Лязг каблуков, резкий и непреклонный, нарастал с каждой секундой, приближаясь, как гром над темным лесом, но быстрее него был стремительный топот легких шагов и заливистый, звонкий девичий смех - искренний, дерзкий, такой, каким смеются лишь те, кто еще не познал страха перед последствиями. Чарльз, с неприкрытым любопытством, приподнял голову, пробиваясь взглядом сквозь ряды учеников, пытаясь разглядеть источник этого внезапного шума. Две девочки, с яркими искрами в глазах, мчались вперед. На одной из них, веснушчатой шатенке с растрепанными волосами, поверх школьной юбки неуклюже болтались чьи-то мужские брюки, явно с чужого плеча. Она крепко придерживала их одной рукой, чтобы не споткнуться и не упасть, а другой размахивала в воздухе. Вторая, не отставая, хлопала Хелен по спине с подзадоривающим смехом, подгоняя ее вперед, словно это была не игра, а великое и торжественное бегство от скучного мира порядка и правил. Как только этот дуэт поравнялся с ним, Чарльзу на мгновение показалось, что Хелен взглянула прямо на него. Всего доля секунды, мимолетный поворот головы, но ее карие глаза словно выхватили его из всей толпы. В них мелькнула хитрая, почти заговорщическая искра, как будто она узнала в нем что-то, чего он сам о себе еще не знал, и прежде чем он успел осмыслить это, она уже скрылась за поворотом. Они пронеслись по коридору, как шальной ветер, оставляя за собой ощущение беспорядка, свободы и неуловимой живости, которую невозможно было удержать. Их выходка расколола будничную тишину, и воздух в стенах школы будто стал легче. Пока учителя морщились, а ученики хихикали украдкой, Чарльз стоял в стороне, и сердце его билось чаще, чем прежде. Он еще никогда не чувствовал себя таким живым, словно его тоже зацепил тот вихрь, промчавшийся мимо.       Впервые их разговор состоялся в средней школе, когда им обоим минуло четырнадцать лет. По сравнению со своими сверстниками, Чарльз выглядел хилым и низкорослым, будто время и рост обходили его стороной так же, как счастье и простые радости. Возможно, дело было не только во врожденной хрупкости: семейный достаток, или скорее его отсутствие, проявлялось не только в потертых, прохудившихся ботинках, но и в чем-то куда более глубоком - в бледной коже, в вечно уставшем взгляде, в легком подрагивании рук, когда он пытался застегнуть пуговицу. Среди усердных учеников было негласное правило - посещение школьной библиотеки, что служила не просто хранилищем книг, а своеобразным храмом для отличников и стремящихся к ним. За тяжелыми дубовыми партами, склонив головы и сомкнув пальцы в замке, дети замирали на часы, словно в молитвенном сосредоточении. Поскольку библиотека не пользовалась особой популярностью у доброй половины учеников, ее стены видели почти одни и те же лица, и Чарльз был одним из них. Его табель не мог похвастаться высокими баллами, но он питал глубокую, искреннюю любовь к книгам, в особенности к тем, где приходится пораскинуть мозгами. В моменты чтения Чарльз словно выпадал из реальности, впадая в некое подобие транса. Все вокруг - шум, голоса, движение исчезало, будто кто-то выключал мир. Поле его зрения сужалось до узких рамок книжных страниц, и буквы на них становились единственным, что имело значение. Даже если бы за его спиной загремела пожарная сирена или рухнула стена, он, вероятно, не заметил бы. Однако, обнаружив себя блуждающим в своих аппетитных грезах, где он, словно беззаботный герой детской сказки, поедал воздушную сладкую вату прямо с розового облака, Чарльз вдруг осознал, что уже в который раз читает одну и ту же строчку, не улавливая ее смысла. Виновником этого коварного умственного помешательства оказался знакомый, теплый аромат сожженой карамели, пронесшийся мимо ноздрей мучительным шлейфом, а перед ним за одним столом оказалась взъерошенная брюнетка с веснушками, грозно смотрящая на пожелтевшие страницы книги. Чарльз заметил ее не сразу, но как только взгляд наткнулся на нее, сердце мучительно сжалось. В груди что-то дрогнуло, и вдруг показалось, что дубовый стол, за которым он сидел, стал уже, теснее, будто сама комната вдруг наполнилась чем-то невидимым и давящим. Он отвел глаза, но уже знал - теперь ему будет трудно снова сосредоточиться на чтении.       - Это раздражает, не правда ли? - пробубнила Хелен исподлобья, сквозь копну спутавшихся волос. Чарльз вздрогнул, ведь никогда прежде за все эти годы им не приходилось иметь тему для общения. - Учителя требуют от нас выучить весь материал, как будто мы все это должны понять с первого раза… а учебники такие скучные, будто их писали люди, которые терпеть не могут детей.       Он покосил взгляд вниз, к раскрытой книге под ее лицом, чтобы хоть немного понять причину ее дурного поведения, и как только увидел математические уравнения - все встало на свои места.       - А еще учителя не выносят, когда мы задаем вопросы, которые им самим неудобно объяснять, - выдавил Чарльз, словно застывший истукан, и сам едва понимавший, что только что произнес. Она медленно подняла лицо и посмотрела на него прямо, не моргая. В ее взгляде не было ни усмешки, ни раздражения, ни одобрения, и Чарльзу оставалось лишь гадать. Возможно, он только что сморозил величайшую глупость в своей жизни.       - Поэтому-то я и здесь, - ее голос прозвучал чуть громче, чем следовало, преодолев допустимую отметку тишины, и несколько нахмуренных лиц повернулись в их сторону. Кто-то шикнул, кто-то покачал головой, но Хелен, казалось, этого даже не заметила, или сделала вид, что не заметила. - Разве это моя вина, что мисс Вудс так пресно преподает уроки? Слушать ее, все равно что читать инструкцию к мыльнице.       Чарльз нервно сжался в спинку стула, ведь ему нечего было добавить, а значит, разговор почти сошел на нет. "Зубастую" мисс Вудс (а прозвали ее именно так, потому что два передних зуба на верхней челюсти упрямо выглядывали даже тогда, когда она плотно сжимала губы) он толком и не знает. Математику в его классе ведет старая кляча Миссис Норман. Она и правда была пугающе стара, с полупрозрачной кожей и пальцами, как у скелета, но к своим семидесяти годам умудрилась выработать удивительный подход к ученикам. Она не кричала, не наказывала, не вздыхала с упреком, а просто объясняла до тех пор, пока не понимал даже самый ленивый. И именно это, хоть никто в голос не признавался, вызывало к ней почти уважение.       - Ну а ты? Что-нибудь понимаешь в этом? - спросила девчушка, прищурившись с вызовом, и развернула свою книгу, подвинув ее ближе к собеседнику. Сделала это так решительно, что его детективный роман до боли уткнулся ему в грудь. Листки чуть задрожали от толчка, а он от неожиданности. Сглотнув слюну, Чарльз протянул руку и осторожно взял учебник по математике, словно тот мог укусить. Пальцы едва заметно дрожали, а взгляд полный тревожной решимости, упал на страницу. Уравнения и термины хищно глядели на него в ответ, но он не отводил глаз. Разве не этого момента он ждал все эти годы? Она потянулась к нему, но в этом движении скрывался немой вопрос «будешь ли ты полезен мне?», а значит - «нужен». И Чарльз почувствовал эту напряженную тонкую нить, протянутую между ними. Стоит ему сухо отвести взгляд от книги или отмахнуться - и она оборвется.       Никогда прежде он не был так серьезен в своих намерениях, словно в нем родилось что-то совершенно иное, абсолютно мужское. Это чувство было тяжелым и одновременно острым, как холодное лезвие, пробивающее плоть неуверенности и сомнений.       - Вы прилично отстаете от графика, - заметил он, не отрываясь от знакомых страниц. - Мы это проходили еще несколько недель назад.       В мыслях он тихо поблагодарил старуху Норман за то, что та успела вложить в него хоть какие-то знания. Лицо Хелен на мгновение расслабилось, приобретая почти наивное, детское выражение, словно перед ним стоял ребенок лет семи, еще без забот и страхов.       - А ты поможешь? - спросила она, пристально глядя ему в глаза, словно пытаясь прочесть в них искренность и решимость.       С соседнего стола кто-то раздраженно шикнул. Все вокруг удрученно повернули головы в сторону шума, обменялись быстрыми взглядами, а затем медленно вернулись к своим делам. Чарльз кивнул, и девочка хитро заулыбалась. Довольная, она чуть привстала с места, и потянулась к его уху, а он, как на заколдованный, потянулся к ней.       - Меня зовут Хелен, - тихо прошептала она, и ее горячее дыхание едва коснулось уха. В ту же секунду градус внутри него поднялся, будто невидимая искра вспыхнула в крови, оставляя на щеках яркий румянец, который невозможно было скрыть. -------------       Ощутив, как кровь хлынула к лицу, Чарльз вдруг заметил перед собой белую пелену. Мир словно замедлился и расплылся в тумане. Он несколько раз моргнул, пытаясь прогнать это странное оцепенение, но когда взгляд не встретил знакомого силуэта Хелен, сердце сжалось от легкой паники. Сара стояла в холле, робко наблюдая за ним издалека. Его пустой взгляд вызывал в ней смесь страха и недоумения - она не знала, что ожидать от этого человека, и каждое его непредсказуемое движение заставляло сердце биться быстрее. Мужчина нервно откашлялся и попытался двинуться в ее сторону. Застыв словно статуя, Сара позволила незнакомцу приблизиться, сократив расстояние вдвое, но не больше. Для него она оставалась неуловимой тенью, хрупкой птицей, у которой хотелось оторвать крылья и заставить замереть на месте. Оказавшись в парадной, он с удивлением отметил богатство и изящество аристократического убранства. Главная лестница, строгая и величественная, была вырезана из темного дуба. Ее массивные перила и ступени словно хранили немые свидетельства прошлого. Среди безупречной отделки ему бросились в глаза странные детали: рассыпанные по ступенькам керамические осколки, обрывки одежды, сшитой явно на карлика, и короткие клочки угольных волос. Именно эта зловещая деталь резко вернула его к первоначальной цели, напомнив о том, зачем он сюда пришел. На фоне богатства и роскоши этот мрачный след казался признаком не только забытой трагедии, но и настоящей надвигающейся угрозы, которую он должен был встретить лицом к лицу.       - Я Вас совсем не узнаю, - произнесла она с ноткой недоверия и едва скрываемым страхом в голосе. Все в ней говорило об ужасающей тревоге - сгорбленные плечи словно пытались сделать ее меньше, нога заведенная назад, готовая вот-вот оттолкнуться и сбежать, и руки, напряженно прижатые к телу.       - Когда-то я знал твою мать, - сказал он, перебираясь с ноги на ногу к главной лестнице. Он чувствовал, как пульс гулко отдается в висках, с каждым ударом будто загоняя напряжение глубже в череп. Время было неумолимо, и возрастные болячки напоминали о себе все чаще. Это проклятое артериальное давление, что поднималось в самый неподходящий момент, словно затаившийся зверь, выныривающий из глубин тела, когда силы нужны больше всего. - Знаешь ли ты об Хелен Криббс?       Мужчина в пальто остановился у подножья лестницы, а перед ним пугающая мозайка из фарфора, ткани и волос. Не решаясь сразу наклониться, он внимательно осмотрел крупные осколки на ступенях. У его грязных туфель обреченно лежит крошечный палец, чуть поодаль от него почти уцелевшая, только благодаря своей толщине, ладонь. Одна половина с зеленым стеклянным глазом сохранилась, глядя в потолок мертвым, не мигающим взглядом, вторая же лежала в стороне, рассеченная трещиной, проходящей через щеку и губу. Маленький серый пиджачок и белая рубашка, в целом уцелевшие, выглядели так, словно куклу долго и безжалостно терзали. Ткань была вся измята, перекошена, будто кто-то сжимал ее в судороге. Все это покрывал тонкий слой белой пыли, как иней на мертвом теле. Он медленно выпрямился, словно не доверяя собственному телу, и поднял глаза выше. Над лестницей висела старая, потемневшая от времени картина - портрет аристократического семейства. Строгий седовласый отец, женщина с холодной, но красивой улыбкой, и между ними мальчик лет восьми, в знакомом сером костюме. Холод прошелся по спине.       - Нет, никогда не слышала об этой женщине, - в ее интонации сквозила настороженность, как будто каждое слово тщательно взвешивалось, прежде чем сорваться с губ.       Чарльз последний раз бросил презрительный взгляд на останки куклы, и обернулся. Какое-то чувство упрямо мешало ему собрать все воедино. Словно мысль, витавшая где-то рядом, отказывалась даваться в руки. Это внутреннее напряжение росло, раздражало, тянуло изнутри, будто сам разум натыкался на невидимую преграду.       - Потаскуха Изабель намеревалась утаить эту тайну навсегда, похоронить ее вместе с собой, но я не давал клятв, и теперь решился вытащить из глубин мрака эту проклятую правду, какой бы невыносимой она ни оказалась для тебя, во имя памяти Хелен, - он произнес это с тяжелым придыханием, словно задыхаясь от самого признания. Капля пота скатилась и чуть не упала на его бровь, и он медленно потянулся во внутренний карман пальто за платком. - Это будет моей исповедью. Слушай внимательно, ведь все это горькая правда твоей жизни.       Сара стояла молчаливо, растерянная и будто окаменевшая, но каждое его слово впитывала со страхом. С тех пор, как с его уст сорвалось имя ее матери в тоне, недостойном случайного прохожего, в ней укоренилась почти неоспоримая уверенность - он ей недруг, а потому она напрягла каждую мышцу тела до предела, будто готовясь отразить удар.       - Забудь все, что ты когда-либо думала о себе - это лишь убогая декорация, выстроенная Изабель, чтобы усыпить тебя ложью, - платок в его руке дрогнул и поднялся ко лбу, жадно впитывая капли пота, что выступили у самых корней волос. - Я был рядом, когда ты впервые переступила порог школы, и в тот день, когда у тебя выпал первый молочный зуб. Это я подарил тебе первую энциклопедию, и мы сидели рядом на старом крыльце, всматриваясь в кроны деревьев, чтобы вместе отмечать в книге птиц, которых удавалось разглядеть. Стоило тебе лишь шепнуть о желании, и кукла, та самая, что ты хотела, оказывалась у тебя в руках. Я подбрасывал тебя высоко в воздух, чтобы ты чувствовала себя птицей, и ловил крепко, с таким страхом, словно держал в руках нечто бесценное. Амели, ты и правда меня забыла? - его голос дрогнул, в нем звучала почти обида. Увидев на ее лице полную растерянность, он медленно протер глаза, словно пытался разглядеть через туман давно знакомое лицо. - Что-то случилось в тот день, я всем нутром чувствовал это. Когда Изабель увидела меня у порога, ее лицо потемнело, словно сгущались тучи перед бурей, но я все же вошел в дом. Разбросанные по комнатам мелкие коробки бросались в глаза, но почему-то я не решился спросить о них. Она наблюдала за нами весь вечер, не спускала с меня глаз... Что-то ей стало известно. Вернувшись через пару недель к двери вашего дома, меня ждало страшнейшее разочарование, ибо больше я не имел никакой связи с вами.       Девушка застыла, как в оцепенении. Тело словно парализовало, а глаза расширились до предела, словно пытаясь вместить в себя всю необъяснимую правду. Руки непроизвольно сжались в кулаки, дыхание сбилось, а губы дрогнули, не в силах вымолвить ни слова. Каждое мгновение казалось бесконечным, как будто время само остановилось, оставив его один на один с этой разрывающей душу правдой.       - Я нашел Изабель лишь спустя много лет в редакции местной газеты. Рисковать собой не пришлось. В городе кишела целая полчища безрассудных, готовых ради жалкого гонорара перейти черту закона, - Чарльз не отводил глаз, пристально следя за мелькающими изменениями на ее лице, как постепенно оно превращалось в маску, похожую на кукольную с пустым, безжизненным взглядом. - Я дал команду лишь запугать, выведать нужную информацию о вашем местонахождении, но эти тупоголовые недоумки оказались неспособны сдерживать свои эмоции и вскоре все испортили. Должно быть, это неприятно слышать, но как там говорилось? Лучше горькая правда, чем сладкая ложь, и ведь это даже не самое главное. Ты слушаешь? Слушай внимательно... - сглотнув с трудом, он несколько раз прочистил горло, затем медленно сделал пару шагов вперед. - Смотря в твои глаза, я вижу Хелен. Ее тень живет в каждом твоем взгляде. Ты - единственное живое доказательство того, что она когда-то была реальна, что ее голос звучал, а не просто снится мне во снах. В твоих жилах нет и капли крови той ведьмы, напротив, твоя кровь куда ценнее. Ты наследница некогда процветавшей семьи Криббс, чей капитал был построен на автомобильном бизнесе. Твой отец, Ричард, стоит за возведением как минимум четырех автосалонов в городе. Сейчас, конечно, их дни славы позади, и вывески сильно потускнели, но когда-то размах кампании был впечатляющим, и в этом немалая заслуга Хилшеров. Вероятно, именно поэтому они в итоге прибрали все к своим рукам, оставив тебе жалкие крошки от семейного пирога, которые Изабель в итоге так спешно продала.       Ее сухие губы едва заметно зашевелились, и в глазах мелькнуло тревожное замешательство.       - Хилшеры... Хилшеры... - прошептала она себе под нос, словно утопающая в диком бреду.       - Да, именно они, - Чарльз оскалился, уголки губ дрогнули в хищной усмешке. Он почувствовал, что задел нужную струну, нашел ту самую точку соприкосновения, которая эхом отзывалась ней. - Знаешь ли ты, где стоишь сейчас? Это мрачное, прославленное в дурной славе поместье Хилшеров. Забытое всеми, укрытое в глухих зарослях здешнего леса, будто само место стыдится своей сущности. Для меня до сих пор остается тайной, что именно привело тебя сюда… и я был бы по-настоящему признателен, если бы ты пролила свет на это - что за неведомая, может быть, темная сила удерживает тебя в этих стенах?       Карие глазенки заметались по углам комнаты в панике, словно пытались взглядом выхватить из тьмы то жуткое, мерзкое существо, чье присутствие ощущалось кожей, но оставалось вне поля зрения. В тот миг Чарльз ощутил извращенное наслаждение, почти сродни возбуждению, лишь от одной мысли: он станет одним из немногих избранных, кому сама вселенная позволила приблизиться к вратам смерти - не как жертва, а как гость, допущенный к запретной тайне. В холле воцарилось натянутое, гробовое молчание. Такое плотное и холодное, что мороз скользнул по коже, словно невидимая рука прикоснулась к позвоночнику, и мужчина невольно обернулся.       - Можешь не раскрывать мне эту загадку, я уверен - она сама поддастся мне.       Ее вид стал почти болезненным. Она сжалась сильнее, чем когда-либо прежде, словно хотела исчезнуть, сжаться в точку, стать невидимой перед лицом надвигающегося ужаса.       - Двадцать лет назад я уже был здесь, - он указал пальцем в заднюю часть поместья, и уголки его губ медленно изогнулись в зловещей улыбке, - негласно. В тот день я впервые поддался своему гнусному желанию - сделать шаг к полному искоренению всей семейки Криббс. Твоя сестра проводила время на заднем дворе, в компании хмурого мальчишки. Звали его Брамс Хилшер - невысокий, с бледным лицом и соплями на подбородке. Мне выдался удачный момент - малыш терпеть не мог насекомых, и Эмили осталась наедине со своей сокрушительной судьбой. Набравшись смелости, я замахнулся, и всего через пару секунд она, словно безжизненная кукла, рухнула на холодную землю. То, что я почувствовал в момент кульминации, я долго пытался осмыслить годами. Передо мной возникла белая пелена, а вместе с ней - неукротимая, безумная ярость, что разрывала изнутри и жгла каждый нерв. Я и не думал, что это так просто - лишить жизни человека. - Девушка все также придерживалась роли молчаливого слушателя, а он виртуозно продолжал свою исповедь. - Каково же было мое изумление, когда вернувшись в город, я узнал, что поместье было объято пламенем! Языки огня, говорили, пожирали его без пощады. Однако, глядя на него сейчас изнутри, я начинаю подозревать, что пожар был не столь разрушителен, как внушала слухи. Пламя, похоже, затушили быстро... Слишком быстро, как будто кто-то очень хотел, чтобы оно не успело уничтожить нечто важное. Тем вечером в огне сгинул Брамс Хилшер - мальчик, на чьи хрупкие плечи легла непомерно тяжелая ноша - быть наследником и этого поместья, и всей семейной династии. Дом, как и само имя Хилшер, процветали, и именно он вынужден был носить их груз, и возможно, именно поэтому пламя выбрало его первым, - здесь Чарльз замер, позволив тишине разлиться по холлу. Ни скрипов, ни шагов, лишь еле уловимое дыхание старого дома. Легкий треск высохшего дерева, слабое эхо времени в пустых стенах. Он вслушивался, будто ждал отклика, но в ответ - лишь писк мерзких крыс под половицами.       - Почему вы совершаете эти деяния?.. - прохрипела она сквозь слезы, и голос ее, тонкий и надломленный, с трудом прорезал тишину. - Зачем вы здесь?       Мужчина в пальто опустил глаза на платок, сжал его в дрожащей руке, словно пытаясь удержать в себе бушующие мысли и эмоции. Он все еще сильно потел, но теперь это казалось порождением не болезни, а внутреннего волнения, разгорающегося в груди, словно тлеющий жар перед бурей.       - Я преследовал твой след, чтобы открыть правду. За всю жизнь, никто с тобой не был так честен как я! - вскричал он, и его кулак с глухим стуком врезался в грудь. - В ту ночь, когда я забрал их жизни, я мог пристрелить и тебя! Они продолжали плодиться... - вдруг он сорвался с места, внезапным порывом, что так встревожил девушку, что она почти отскочила назад, прижавшись к стене, сердце бешено колотилось от испуга. - Тебя назвали Амели, в бездушной памяти о сестре. Эмили... Амели... Это просто дьявольская шутка - вы так страшно похожи, что порой кажется, будто она вернулась из мрака, чтобы преследовать меня. - Его руки судорожно теребили воротник пальто, глаза блуждали в пустоту, а губы шептали бессвязные слова, то и дело прерываясь. -------------       - Я уезжаю завтра, в полдень, - Чарльз тихо произнес это, сложив руки на коленях в крепкий замок и опустив голову вниз, словно пытаясь укрыться от собственных мыслей. - Могу я ждать тебя на перроне?       Рядом с ним на лавочке сидела брюнетка. Теплый весенний ветер нежно играл с ее распущенными волосами, словно пытаясь унести прочь тяжесть скрытых мыслей.       - Мне не нужно твое приглашение, чтобы появиться там, - грустно улыбнулась она, и потянулась к нему в объятия. - Надеюсь, армия не изведет твою душу и не превратит тебя в каменное сердце.       - Жестокость - это выбор, а не приговор, Хелен. Я буду бороться, чтобы остаться собой, несмотря ни на что. -------------       "Хелен? Да, привет, это Чарльз. Удивилась? Ха-ха... Прошел месяц, но я все еще не могу оставить мысли о доме. Старший позволил позвонить за весомое "спасибо". Чувствую, с такими расценками я здесь буду вынужден еще и подрабатывать. Как там моя мама? Передай отцу, что все хорошо, и я нашел капитана Леймора, он узнал меня. Сказал, как только я закончу службу, мы вместе с ним отправимся к нам домой - он хочет повидать старика, и вспомнить былые дни. Твои вступительные экзамены прошли? Ладно, дай знать как будут результаты. Хочу узнать об этом как можно скорее. Кстати, запиши адрес для отправки писем, и передай его родителям тоже. Седьмой батальон... Пехотный полк Святых Георгия. Военное почтовое отделение номер семьдесят восемь... Записала? Чуть не забыл! Я просил Уоллера передать тебе подарок, ровно через месяц после моего отъезда, ты его получила? Ну и как тебе? Мне показалось, оно прекрасно подчеркнет твою шею... Мне уже машут, видимо, мое время здесь закончилось. Постараюсь звонить чаще. Пожалуйста, пиши мне письма". -------------       "Доброго времени суток. Спасибо за теплые слова. Как только часы бьют отбой, я крепко прижимаю твое письмо к груди и мне становится теплей. Здесь достаточно холодные ночи, а прохудившееся одеяло мало согревает. Надеюсь, дорога в университет не приносит тебе проблем.       В казармах царит холодная тишина, нарушаемая лишь шорохом одеял и глухими шагами дежурного, но лишь до полшестого утра. Мы просыпаемся здесь задолго до восхода солнца. Завтрак здесь отнюдь не как дома... Простая и питательная пища, чаще всего сильно остывшая, но голодать не приходится, поэтому я не жалуюсь. С самого утра до обеда мы занимаемся без отдыха.       Я открыл в себе талант к стрельбе. Это такое странное чувство, когда держишь в ладони увесистый "хай-пауэр"... Впервые когда я обхватил его рукоять - мир словно замер на мгновение, и я понял, в этой безмолвной машине - сила, способная изменить ход любой сцены. Будто я обладаю властью, но она не моя, а я, лишь случайный носитель. Всего неделя упорной тренировки, и мои выстрелы уже ложились точно в центр мишени, один за другим, будто оружие стало продолжением моей руки.       После обеда, нам выдается час отдыха, если позволяет график. Кто-то начищает ботинки, другие коротают время за ленивыми разговорами о семьях и стране, я же - пишу тебе это письмо, и с упоением буду ждать на него ответа. Отрази на бумаге свои дела, мысли и переживания. Пусть слова станут твоим голосом, а страницы свидетелями того, что происходит внутри тебя. Пиши честно, не боясь открыть даже самые слабые уголки души". -------------       "Привет, Хелен. Сегодня... ровно восемь месяцев как я здесь. Я бы соврал, если бы сказал, что ни чуть не изменился, ха-ха... Теперь я "свой", и меня допускают к телефону почти в любое время, когда я захочу. В прошлый раз не дождался от тебя ответа, это было в субботу... Ах, тебя взяли в женский клуб при университете? Отрадно слышать... И чем же занимается это сообщество? Какие у вас миссии и цели? Тайна за семью печатями... Понимаю. Здесь, в армии, тоже хватает разговоров, которые ни к чему слышать благородной девушке - грубых и тяжелых. Наверное, общество по-настоящему здорово тогда, когда каждый знает свое место и занят своим делом? Верно. Недавно я разговаривал с капитном Леймором, хороший оказался старик, по возвращении он может посодействовать в моей работе. Что скажешь, стоит ли мне привезти тебе что-нибудь с этих земель? Хорошо, я понимаю. Береги себя на пути в университет. Крепко обнимаю". -------------       "Здравствуйте, мистер Синклер. Могу я Вас попросить передать телефон Хелен? У меня есть для нее новость. Она не дома? Уже довольно поздний час... Хорошо, передайте ей пожалуйста, что я перезвоню ей завтра. Доброй Вам ночи". -------------       "Доброго утра, дня или ночи, уж не знаю, когда попадет к тебе мое письмо. Я не смог дозвониться до тебя сутки назад, и двумя неделями ранее. Надеюсь, ты пребываешь в добром здравии и твои дни наполнены делами светлыми и нужными. У меня все в порядке. Долг перед Родиной я исполнил сполна, с чистой совестью и спокойным сердцем. Остается лишь дождаться весточки о прибытии поезда, и тогда я, не медля, отправлюсь к матери. Жди меня на перроне. О дне отправления сообщу позже, по телефону, если, конечно, ты возьмешь трубку. Обнимаю, Чарльз". -------------       Он шел уверенной, выверенной походкой, не спеша, но будто привычно отсчитывая шаги. На нем был выцветший камуфляж - куртка сидела плотно, подчеркивая плечи, рукава были слегка закатаны. Туго затянутый ремень держал подсумки, потертые, будто повидавшие больше, чем он мог рассказать. Из-под штанин выглядывали высокие черные ботинки, начищенные не по уставу, а по привычке. На голове берет, а под ним загорелое лицо, с усталым, но живым взглядом, в котором читалась вся дорога: от казармы до замены караула, от стрельбищ до коротких писем домой.       Чарльз поднялся на знакомое крыльцо и огляделся. Улица осталась прежней, будто за полтора года здесь ничто не сдвинулось с места. Дом ее, как и прежде, утопал в аккуратно подстриженных кустах и молчаливой уверенности благополучия. Но тропинки, по которым он ходил прежде, заметили перемены. Тогда он срывался в путь налегке - легкий, быстрый, словно ветер гнал его от дома до мастерской. Теперь же под его шагами глухо отзывалась земля. Шаги стали тяжелыми, неторопливыми, будто каждый из них нес за собой целую историю. Он постучал в дверь трижды, уверенно, и без суеты, как человек, теперь привыкший к порядку.       Дверь отворилась не сразу. Его ожидания увидеть наконец нежное, родное лицо любимой, разбились о реальность, как тонкое стекло. Вместо нее дверь распахнул ее отец. Строгий, собранный, в безупречно выглаженном жилете, он посмотрел на Чарльза не с враждебностью, но и не с теплом.       - Чарльз? - голос прозвучал не столько удивленно, сколько настороженно. - Не ожидал увидеть тебя у своего крыльца в такой час. Ты, видно, возмужал, - сухо произнес мистер Синклер, зажав между зубами неторопливо тлеющую сигару. В детстве он относился к нему куда более тепло. Тогда в глазах мистера Синклера не было этой холодной отстраненности, лишь усталое одобрение и молчаливое участие. Он угощал Чарльза лимонадом в саду и позволял трогать старинные часы в кабинете, те самые, к которым не подпускал даже прислугу.       - Я только успел оставить мешок с вещами дома, сэр, - сдержанно, но с легкой улыбкой ответил Чарльз, четко отдавая честь. В его жесте не было ни показной службы, ни угодливости - только привычная дисциплина и уважение к возрасту. - Могу я увидеть Хелен? Мы договаривались встретиться на станции, но по всей видимости, она была очень занята, - он произнес это почти с улыбкой, но в словах проскользнула тонкая тень разочарования. Он не упрекал, а лишь констатировал факт.       - Хелен... - мистер Синклер задумчиво прохрипел в ответ, не сразу поднимая взгляд. Табак в сигарете засверкал. Крошечное пламя дрогнуло в темноте, отражаясь в его очках, будто размышления зажгли угольки сильнее обычного. Он выпустил клуб дыма в сторону, медленно, с видимой неторопливостью, словно оттягивая саму необходимость ответа. - К сожалению, ты не успел застать ее. Она вышла из дома еще до ужина.       Прохладный ветер прорвался сквозь две стоявшие фигуры, как холодная тень. Он безмолвно ворвался в их пространство, развевая оранжевые, словно угасшие, листья.       - Уже довольно поздно, не находите? - в его взгляде заискрилась легкая тревога. - Был бы признателен, если бы вы могли сообщить, куда она отправилась в столь поздний час.       - Не стоит тревожиться, сын мистера Криббса - Ричард, галантный и порядочный молодой человек. Он обещал вернуть Хелен к десяти часам, - он произнес это легко, почти непринужденно, но в голосе звучала едкая нотка, словно подшучивал, не желая превращать все в серьезный конфликт.       - Ричард? - растерянно прошептал Чарльз, всматриваясь в лицо старика, словно пытаясь найти там хоть малейший намек на шутку или недоразумение.       - Не уверен, но кажется они познакомились при университете, - глава семейства нахмурился, крепко сжав сигару между пальцами, и медленно затянулся, словно пытаясь собрать мысли. - Слушай, сынок. Час действительно поздний, как ты и сказал. Я знаю, что армия делает с мужчиной… И будь я на твоем месте, я бы сейчас пошел домой и обнял отца и мать. Семья - вот что действительно важно. Ради нее мы готовы пойти на многое, понимаешь? Иногда даже не важно то, насколько большой кострище горит у тебя в груди, если семья нуждается в ином. Поэтому будь мужчиной.       Обменявшись прощаниями, Чарльз медленно побрел вдоль улицы. Его шаги звучали глухо под тусклым светом фонарей. Ветер холодно терзал воротник, а в душе разливалась горькая печаль. Тяжелое, сокрушительное чувство, которое рвалось изнутри: предательство той, кого он любил больше всего, терзало его сердце беспощаднее любого ветра. Остановившись у соседних домов, он укрылся в тени деревьев. Сколько он там прождал - одному богу известно, но к десяти часам Хелен так и не вернулась домой. -------------       Он провел ладонями по лицу, словно надеясь стереть хотя бы часть тяжелого прошлого и вынырнуть из пучины воспоминаний обратно в реальность. Пелена перед глазами медленно рассеялась, но жар не отступал. Тело будто пылало изнутри, как в лихорадке, разрываемое болью и растерянностью. Из-под рваного дыхания вырвался сдавленный звук, почти стон, почти рычание. Он стоял, прижавшись к холодной стене, дрожал от напряжения, будто в груди сдерживался зверь. Кулак сжал он так сильно, что побелели костяшки. Сара, затаив дыхание, замерла в середине холла, как загнанное в угол животное.       - Ну скажи же… - голос его хрипел, надрывался. - Скажи уже хоть что-нибудь! Своими руками... Я сам все это уничтожил… Но был ли у меня хоть призрачный шанс, или все было обречено с самого начала?! - Несколько раз его кулак с глухим, жутким грохотом обрушился на стену, и каждый удар отзывался эхом по пустому холлу, смешиваясь с яростью, за которой скрывалась бессильная боль.       Стены дрогнули, и хрусталь на люстре тихо звякнул, едва заметно качнувшись, словно от призрачного дыхания ветра, пронесшегося сквозь дом, несущего за собой тревогу и предчувствие беды.       - В том нет моей вины! - девушка взвыла так громко, что звук прорезал эту мучительную тишину, рыдая почти навзрыд. Ее тело судорожно дрожало, словно холод проник до самых костей, не оставляя ни капли тепла или покоя. - Отпустите меня, я хочу домой...       - Мозги твоего отца явно обошли тебя стороной, - Чарльз провел рукой по волосам и выпрямился, собираясь с мыслями. Глубокий вдох наполнил его грудь, за которым последовал медленный, осознанный выдох, словно он пытался отпустить весь тяжелый груз внутри себя, хотя бы на мгновение. - Дом уже несколько недель стоит опечатанным. Появишься там, и твой последний наряд будет шит из ярко оранжевого полотна. - Он сделал несколько шагов к центру холла, внимательно наблюдая за ней, но не встретил никакой реакции - словно она на какое-то время отрешилась от реальности. - Если тебе интересно, - тихо произнес он, - Винсента похоронили на местном кладбище, рядом с Изабель. Его тело обнаружили не сразу. Я видел фотографии с места преступления. А у тебя, как и у меня - талант к стрельбе. Почти всегда точно в голову, - и снова на его губах появилась хищная, почти невозмутимая улыбка, как будто бес, что терзал его, наконец покинул тело.       В очередной раз смахнув пот с лба платком, мужчина в пальто попытался приблизиться снова, но уже безуспешно. С каждым его шагом к ней она отступала на два назад, словно тень, ускользающая из его рук.       - Амели, какие жуткие воспоминания ты прячешь в глубинах своей памяти? - настаивал он, приближаясь все ближе и ближе, пока вдруг не напоролся ногой о крупный осколок фарфора, раздавив его под тяжестью шага. - Я видел твои узкие глазки в щели двери, всего через мгновение после выстрела. Тебе стоит благодарить меня, ведь я сохранил тебе жизнь. Я стал для тебя Богом, Амели! - он развел руки в стороны, словно в театральной феерии, будто обращался к невидимому залу, но голос его оставался холодным и властным. В нем чувствовалась ледяная уверенность того, кто чувствует себя вершителем судеб. - Какое же решение вынести сейчас?       Мужчина сжал платок в кулаке, и ткань скрипнула между пальцами. Не сводя с нее взгляда, он медленно завел руку под пальто, наблюдая, как внутренняя борьба разрывает девушку изнутри. Она вцепилась пальцами в волосы и, словно в приступе невыносимой мигрени, дергала их у самых корней, будто надеялась вырвать вместе с ними боль, что раздирала ей голову изнутри. Ее рот был широко раскрыт, словно в беззвучном крике, и жадно хватал воздух, как будто реальность вокруг сжималась, лишая ее дыхания.       В тишине, прорезаемой только тяжелым дыханием, его рука вновь показалась из-под пальто. В ней был пистолет. Черный, как ночь без звезд, он блеснул тусклым, почти жирным светом металла. Оружие, созданное не для демонстрации, а для заключительной части. Тяжелый и суровый, он будто напитан всеми преступлениями, на которые когда-либо был взят. Он смотрел на нее единственным глазом - пустым, но страшным, как бездна дулом.       Чарльз направил оружие прямо на нее, без колебаний, будто повторял знакомый ритуал. В его взгляде вспыхнуло нечто темное, вроде смеси ярости и чувства власти. Он чувствовал себя вершителем судьбы, полновластным богом этой сцены, где каждое движение подчинено его воле, а пальцы на рукояти дрожали не от страха, а от возбуждения.       Мир словно провалился под ногами. В ее глазах вспыхнул ужас - истинный, животный, первобытный. Лицо исказилось, дыхание сбилось, тело застыло, будто каждая клетка осознала - бежать некуда. Сердце сжалось, болью отдаваясь в висках. Страх накрыл ее, как волна ледяной воды, и она едва не задохнулась под его тяжестью.       - Нет-нет... - прошептала Сара, замотав головой, словно пытаясь стряхнуть с себя саму реальность. - Я ни в чем не виновата! - ее голос сорвался, почти захлебнувшись. В нем звучала паника и отчаянная мольба, как у человека, загнанного в угол. А потом она рванулась в бег, устремившись к кухне - единственному ближайшему месту, где, как ей казалось, можно было укрыться от смертоносного выстрела.       Мужчина прикрыл левый глаз, задержал дыхание - и нажал на курок. Оглушительный выстрел разорвал тишину, словно раскат грома в деревянных стенах поместья. Звук ударил по воздуху, прокатившись эхом по комнатам и коридорам, и казалось, его было слышно за несколько сотен метров. После него наступила короткая, окаменевшая тишина, словно мир замер, затаив дыхание, и лишь спустя мгновение раздался глухой, тяжелый звук. Девушка рухнула на колени, едва удерживаясь на ногах. В ее животе медленно разрасталось багровое пятно. Темное и зловещее, словно живое, оно впитывало в себя каждую каплю жизни.       На втором этаже стены вдруг затрещали, словно сама структура дома не выдерживала напряжения, готовясь рухнуть под тяжестью невысказанных тайн. Грохот разнесся по коридорам, гулко отдаваясь в пустых комнатах, словно предвестник приближающейся катастрофы. В холле хрустальная люстра зазвенела ледяным звоном и начала медленно покачиваться, словно знак приближающегося хаоса. Лицо Чарльза исказила безумная смесь восторга и ужаса. Глаза горели неистовым огнем открытия, безумным блеском гениального озарения. Его губы растянулись в изломанную, почти нечеловеческую улыбку - смесь торжества и невыразимой тревоги, будто он осознал, что нарушил запретные границы и вызвал к жизни нечто, что уже не поддается контролю.       - Амели, он здесь! Ну же, явись! Покажи мне себя! - прорычал он, голос дрожал от страха и восторга. - Ты не просто призрак… ты - ключ к разгадке тайны, к жизни после смерти! Я знаю, что ты здесь. Я ждал этого момента!       Грохот со второго этажа с каждой секундой становился все сильнее и громче, словно невидимая сила неуклонно приближалась и разрывала на части все на своем пути. Оно приближалось с жуткой осознанностью, медленно и неумолимо бродя по пустым, забытым коридорам, словно тень, выследившая свою добычу, будто это не дух мальчишки, а сам дьявол, явившийся из преисподней. Его шаги гулко отдавались в темных стенах, словно тяжелые удары сердца.       Чарльз обернулся - и увидел. На верхней площадке, в тусклом свете качающейся люстры, стояло нечто. Городская легенда, жуткая тень из слухов и ночных кошмаров, теперь обрела плоть. Существо возвышалось на фоне семейной картины - лохматое, иссохшее, с перекошенным от ярости лицом. Его глаза горели злобой, яркой и нечеловеческой, будто в них отражался весь мрак, накопленный за годы забвения. В этих глазах не было ни разума, ни прощения - только жажда возмездия и бездонная, слепая ненависть. Брамс зарычал, точно дикое животное. В этом звуке не было ничего человеческого, только первобытная ярость, как будто зверь внутри него наконец вырвался наружу.       Чарльз застыл, словно удар молнии пронзил его грудь. Все внутри оборвалось в один миг: дыхание, мысли, сама реальность. Он смотрел в лицо не призраку, не призрачному отголоску прошлого… а живому человеку. Взрослому мужчине. И в этих глазах, холодных, пронизывающих, яростных, он увидел нечто невозможное. Они были зелеными. Точно такими же, как у мальчика на старой картине в холле, точно такими же, как у разбитой куклы у его туфель.       - Этого... Не может быть... - выдохнул Чарльз, словно пытаясь убедить не врага, а самого себя. - Ты… ты был ребенком. Я видел надгробие, мы все его видели! Ты не мог выжить...       Шрам, пересекавший лицо мужчины и покрывавший добрую его часть, делал его еще более похожим на чудовище. Он будто был вырезан в плоти раскаленным ножом, искривляя черты, и превращая некогда человеческое лицо в маску боли и ярости. В полумраке холла этот изуродованный силуэт казался порождением кошмара, воплощением мщения. Тщательно вглядевшись в его изуродованное лицо, Чарльз вдруг истерически расхохотался. Смех вырвался из него резко, надрывно, словно что-то в нем окончательно треснуло.       - Они спрятали тебя! Спрятали! - прокричал он, захлебываясь диким гоготом, что раскатывался по всему поместью, отражаясь от деревянных стен безумным эхом. - Поджарили, как поросенка! Ах ты, чертова копченая тварь!       Брамс взревел и рванулся вперед, как хищник, с яростью загнанного зверя. Он навалился на Чарльза всем телом, сбивая его с ног. Они оба рухнули у основания лестницы с глухим, мясистым ударом, прямо на осколки фарфора. Хрупкие края впились в спину Чарльза, но плотная ткань пальто приняла часть удара, смягчая боль. Брамс же приземлился плечом, и резкий укол прошелся сквозь его тело, будто раскаленная игла. Он зашипел от боли, и тут же, не теряя ни секунды, вскочил сверху, оседлав Чарльза, словно зверь, обезумевший от запаха крови. С лицом, перекошенным гневом и болью, он начал наносить удары. Первый - резкий и тяжелый, обрушился на скулу. Второй - чуть выше, по виску. Чарльз вскинул руки, пытаясь защититься, отталкиваясь локтями, прикрывая голову. Его ладони соскальзывали по вспотевшей коже противника, он с трудом отражал град ударов, летящих сверху с неумолимой силой. В каждом движении Брамса чувствовалась не просто злость - в них была месть, долгие годы накопленной ненависти, наконец нашедшей выход. В руках Чарльза сжался пистолет. Пустой, без пуль, но все же тяжелый и осязаемый. Когда Брамс вновь поднял руку для удара, мужчина внезапно резко двинулся и с силой ударил его прикладом по лицу. Звук удара прозвучал глухо, словно треснувшее дерево. Брамс отшатнулся, лицо исказилось от боли, а на мгновение ярость в его глазах сменилась шоком. Чарльз попытался вырваться из-под тяжелого тела противника, сгрудившегося сверху, но тот словно гора навис над ним. Его вес давил с такой невыносимой силой, что Чарльз не мог даже сдвинуть таз, словно был прикован невидимыми цепями к полу. Каждое движение оборачивалось болезненным сопротивлением, а воздух с трудом проникал в грудь, заставляя бороться не только с противником, но и с собственным телом, предательски отказывавшимся слушаться. Поняв, что вырваться из под непомерного веса невозможно, Чарльз с усилием отбросил пистолет в сторону и схватил Брамса за горло. Его руки сжались вокруг его шеи, пытаясь перекрыть дыхание, хотя физическое превосходство было явно не на его стороне. Каждый мускул горел от напряжения, а сердце колотилось в бешеном ритме, но отчаяние придавало силы, заставляя бороться вопреки всему. Хилшер мгновенно сжал руки вокруг шеи Чарльза в ответ, и с невероятной силой, гораздо большей, чем у самого оппонента. Давление стало невыносимым. Воздух стремительно покидал легкие, в груди разрасталась удушающая боль, а в голове нарастало пульсирующее давление, словно раскаленное железо жгло каждую клетку лица. Чарльз задыхался, его дыхание превращалось в хриплый кряхтящий звук, губы покраснели, а глаза непроизвольно наполнились слезами от удушья и боли. Каждое мгновение под хваткой Брамса становилось испытанием на грани возможного, и вот уже все тело предательски отказывалось слушаться, погружая его в бездну потери сознания. Страх смерти сжался в груди, охватив каждую жилу ледяным ужасом. В отчаянии, на грани безумия, Чарльз схватил рукой один из острых осколков фарфора, лежащих у них под телами. С силой и яростью, рожденной паникой, он несколько раз вонзил этот хрупкий, но острый клинок прямо в брюхо Брамса. Острие вонзилось глубоко, пронзая плоть и вызывая резкий, пронзительный вопль боли. Остаток всей своей силы он собрал воедино и вонзил осколок фарфора еще глубже, словно пытаясь пробить не только плоть, но и саму волю этого чудовища.       К несчастью для Чарльза, нанесенная боль лишь разожгла в нем неукротимый, звериный, бешеный пыл, словно он впал в состояние берсерка. Его глаза налились кровью, а тело, казалось, поддавалось какой-то дикой трансформации: мускулы будто налились безудержной силой, волосы превратились в лохмотья, а лицо исказилось в отвратительный звериный оскал с острыми, словно когти, зубами. Или, может быть, все это лишь плод разгоряченного сознания и недостатка кислорода, ибо теперь неясно, где кончается реальность и начинается безумие. Его кулаки с глухими хлопками били по вискам, щекам и челюсти, словно не жалея ни силы, ни ярости. Каждый удар срывал дыхание, каждый толчок словно разбивал кости на мелкие осколки. Лицо мужчины постепенно превратилось в кровавое месиво: кожа распухала и разрывалась, кровь смешивалась с потом и грязью. Его черты искажались до неузнаваемости, а мир вокруг превращался в мутный вихрь боли и темноты. Брамс не останавливался, пока не убедился, что больше не осталось ни силы, ни сопротивления.       Тьма, затуманившая его взгляд, постепенно рассеялась. Он медленно поднял руки перед собой, и взгляд его остановился на пальцах. Они дрожали, покрытые густой, темной кровью. В сгибах ладоней застывали сгустки, как следы зверства, которое он уже не мог отрицать. Он смотрел на них долго, молча, будто пытался понять, где в этих руках заканчивается человек и начинается чудовище. Между расставленными пальцами он увидел то, что осталось от лица - кровавое месиво, без черт, но в груди не вспыхнул ни ужас, ни сожаление, ни раскаяние. Только тяжелое, пустое спокойствие, как будто он исполнил некий долг перед самим собой. Он попытался встать, опершись на дрожащие руки, но тут же рухнул обратно. Острая, жгучая боль пронзила живот, как раскаленный нож. Хилшер стиснул зубы, зашипел от мучения и опустил взгляд. И тут заметил, что рука мертвеца, все еще судорожно сжатая в мертвой хватке, не отпускала осколок фарфора, глубоко вонзившийся в его тело. Тот самый, что все еще торчал из живота Брамса. Со стоном, стиснув зубы от боли, Брамс начал отползать назад, тяжело опираясь на локти. Каждый сантиметр давался мучительно. Кожа словно рвалась, а тело отзывалось пульсирующей, обжигающей болью. Из открытой раны в животе хлынула густая, темная жидкость, растекаясь по полу и оставляя за ним алый след. Брамс чувствовал, как его тело становится будто чужим. Сила уходила, как вода сквозь пальцы, вначале в руках, а потом в ногах. Холод начал подниматься от пальцев вверх. Он дрожал, но не от страха, а от пустоты, разливающейся внутри, от крови, утекающей из него вместе с жизнью. Глаза застилала пелена, а в ушах гудело, будто весь мир сжимался в один похоронный звон. Он пытался дышать глубже, но дыхание стало поверхностным, будто воздух не мог дойти до глубины. Мысли путались, но одно он увидел ясно - тело девушки, лежащее неподалеку. Ее волосы растеклись по полу, а рука безвольно вытянулась в сторону. Собрав остатки сил, Брамс потянулся вперед. Он полз, оставляя за собой кровавый след, как раненое животное. Руки дрожали, локти подгибались, но он тянулся, не зная зачем, не зная, найдет ли в этом смысл. Только отчаянное, инстинктивное желание, быть рядом с ней, хотя бы в последние минуты. Хотя бы с кем-то.       Рядом с ее телом он остановился, и с дрожащей осторожностью протянул руку, чтобы развернуть милое ему лицо к себе. Пальцы коснулись теплой щеки, и голова безвольно повернулась. Знакомая картина: стеклянные, остановившиеся глаза, не глядящие никуда. Сухие, приоткрытые губы, в которых уже не осталось дыхания, и лицо, в котором не было боли. Безжизненность. Он смотрел на нее какое-то время, как будто надеясь, что ее взгляд вдруг оживет, что губы дрогнут, а потом медленно опустил голову обратно на пол. Затем, почти с облегчением, лег напротив нее, вытянувшись на холодных досках, вслушиваясь в тишину поместья. Она была звенящей, почти нереальной, как будто весь дом затаил дыхание, наблюдая за последним актом этой трагедии. -------------       Поправив солнцезащитные очки у переносицы, женщина вышла из машины и неторопливо захлопнула дверь. В зеркальных линзах отразились сотни одинаковых серых надгробий. Унылый, выцветший пейзаж местного кладбища, единственного на весь городок. Здесь царит природа, дикая и безжалостная. Плющ, словно живой захватчик, годами тянулся вверх, цепляясь за каждый камень и трещину, расползаясь густыми зелеными лентами. Его плотные лозы медленно, но неумолимо поглощали остатки былого: стены, кресты, забытые памятники, стирая следы человека сантиметр за сантиметром, возвращая все в свое первозданное, дикое состояние.       В воздухе витал запах влажной земли и мха, холод пронизывал до костей, словно сама смерть тихо сопровождала ее шаги. В руке женщина сжимала букет белоснежных лилий - цветов траура и молчаливой скорби. Их тонкие лепестки дрожали от каждого шага, будто разделяли с ней внутреннюю дрожь. Она ступала медленно, почти неслышно, среди старинных надгробий. Эти памятники были древнее самого города, их песчаник потемнел и осыпался, а надписи стерлись до неузнаваемости. Время, как равнодушный скульптор, медленно и неумолимо выточило из некогда живых имен безликие тени. Стерлись черты, дожди смыли воспоминания, превратив каждую плиту в безмолвный символ забвения. Никто уже не помнил, кто здесь покоится, осталась только тишина, влажный запах сырой земли и зыбкое ощущение, будто кто-то наблюдает из под мха и камня.       Расследование тянется уже больше полугода, но его мрачные тайны остаются непокоренными. Нити этого зловещего клубка тянутся глубоко в прошлое - еще двадцать лет назад, когда Чарльз Гарднер совершил свое первое злодеяние. Весь отдел, измученный и израненный этим безумным делом, держится на пределе. К ним присоединились полицейские из других городов, чужие, но одинаково измотанные этой чередой загадок, и частные детективы с глазами, привыкшими видеть в тенях то, что другим недоступно. Все они - пленники этого дела, которое затягивает и не отпускает, словно бесконечный кошмар, в котором свет надежды давно потух. -------------       Комната была небольшой, почти тесной. Стены были выкрашены в блекло-серый цвет, от которого казалось, что пространство сжимается. Холодный, почти стерильный свет лампы на потолке равномерно заливал помещение, лишая его теней и уюта. В центре стоял простой стол, напротив которого располагались два стула. Нэнси сидела на одном из них, ее пальцы туго сжимали потрепанный блокнот, словно пытаясь удержать в себе хаос мыслей, а под руками лежала тяжелая папка, переполненная бумагами - свидетельствами и мрачными деталями дела, которое не давали покоя.       Дверь тихо отворилась, и в комнату вошел мужчина. Его темные, аккуратно подстриженные волосы слегка блестели под холодным светом, а густая борода придавала лицу некоторую суровость. Живот едва заметно выступал под черными штанами и белой рубашкой, застегнутой на все пуговицы. Выражение лица было серьезным, сосредоточенным, но без тяжести, словно он понимал всю серьезность ситуации, но сохранял хладнокровие и контроль. Женщина тут же резко поднялась с места, словно получив удар электрическим током. Сердце застучало быстрее, мышцы напряглись. Но мужчина лишь спокойно отмахнулся, не давая волне напряжения перерасти в панику.       - Садись, - коротко сказал он и направился к большому распашному шкафу в углу. - Ридлер уже мне все рассказал, пока я только добирался до Тавистока. От одного дела к другому... - он достал из шкафа бутылку воды, два бумажных стаканчика и пепельницу. - Пресса, поди, уже успела вас измучить? - бросил он, разливая воду по стаканам. - Хотя, когда я подъезжал, ни одного репортера не было видно. Странно даже.       - С момента происшествия прошел почти месяц. Мы с самого начала расследования не давали никаких комментариев, думаю, у них уже опустились руки, - сказала Нэнси, медленно вращая ручку между пальцами. В ее взгляде скользнула тень, что-то холодно-хитрое, ведь она точно знала: репортерам четко указали держаться подальше от участка.       Алан Лоури - старый пес, дослужившийся до звания начальника отдела по расследованию особо тяжких преступлений. Он, повидавший немало подобных дел, пристально посмотрел на нее, и знал, как тут все устроено, хотя не задавал лишних вопросов. Догадка вертелась у него на языке, но он лишь тихо вздохнул, откинувшись на спинку стула:       - Все, что ни делается - то к лучшему, - выдал он, и залпом высушил стакан с водой. - Дел по горло, а времени, как всегда, в обрез. Докладывай.       Женщина в форме тихо прокашлялась, и не поднимая взгляда, раскрыла перед собой увесистую папку. Листы внутри слегка зашуршали. Сухой, официальный шелест, за которым пряталась кровь, грязь и тайны мертвых.       - Патрулируя город, я уже собиралась свернуть обратно к участку, когда у самого выезда, у обочины, заметила брошенную машину, - женщина вытащила из папки несколько фотографий и разложила их на столе перед Лоури. Пальцы ее двигались аккуратно, точно и бесшумно, как будто каждое изображение было весомее слов. - Черная Lagonda стояла под углом, будто водитель спешно выскочил из нее или вовсе не собирался возвращаться. Я остановилась, вышла из патрульной и незамедлительно приступила к осмотру. Двери были не заперты, в бардачке документы. Имя на правах: Чарльз Гарднер, - она на секунду замерла, вцепившись в пластиковую обложку, и замолчала. На стене глухо отстукивали секунды старые настенные часы, заполняя тишину равномерным, почти зловещим ритмом, а потом Нэнси медленно продолжила, не поднимая глаз. - Я приняла решение начать прочесывание леса, туда по предположению мог направиться владелец автомобиля. Территория была труднопроходимой, но отсрочка могла стоить нам слишком дорого. Я подала запрос, и поисковая группа прибыла оперативно, снаряженная, с собаками и полной готовностью к длительной проческе.       - Гарднер... - повторил Лоури, нахмурившись, словно имя всплыло из какого-то давнего, пыльного угла памяти. Он откинулся назад, постучал пальцами по краю стола. - Где-то я уже слышал эту фамилию… очень давно. Он задержался в раздумье еще на мгновение, потом качнул головой, будто стряхивая ненужную мысль. - Его пробили по базе? Что-нибудь интересное всплыло?       - Пробили. Его имя всплывало в деле, датированном почти двадцать лет назад. Убийство семейства Криббс, - ответила Нэнси и на мгновение прикрыла глаза, будто ощущая тяжесть той давней истории. - Его допросили тогда, потому что он был знаком с семьей, и иногда наведывался к ним. Алиби у него было, но не слишком убедительное... - она сделала короткую паузу. — Ту ночь он провел с проституткой. Ее тоже допросили. Показания совпали, и на том все заглохло.       Лоури медленно опустил руку в карман штанов, выхватил оттуда скрученную сигарету и зажег ее. Тонкий дым лениво извивался в холодном воздухе комнаты. Он бросил на Нэнси короткий, молчаливый взгляд. Без слов, но с ясным посылом.       - Лес прочесывали до самого утра, но безрезультатно - следы терялись, - отчетливо произнесла Нэнси. - Но в 10:27 на юго-западе раздался выстрел. Один. Мы сразу же выдвинулись к месту, без промедления. Идя прямо, не сворачивая, мы шли около двух часов, и вышли к высокому забору. Я и еще четверо коллег пробрались на частную территорию, где, по нашим данным, мог скрываться подозреваемый.       - Удалось выяснить, кому принадлежит эта земля? Есть ли хозяин, с кем можно связаться? - спросил мужчина, потягивая сигарету.       Нэнси достала из папки несколько аккуратно сложенных документов и разложила их на столе перед Лоури.       - Вот, - сказала она. - Это свидетельства о праве собственности. Земля и вся недвижимость на ней принадлежат семье Хилшеров. Последний владелец скончался в тот же день. - Мужчина показался несколько удивленным. Задумчиво отведя взгляд, он выдохнул дым из легких, и жестом указал продолжать доклад. - На первом этаже дома обнаружили три тела - девушки и двух мужчин. Мы опоздали всего на несколько часов. Двое из них вели ожесточенную борьбу, - Нэнси сказала это с тяжелой усталостью в голосе, словно груз случившегося все еще давил на ее плечи. - Девушка была опознана на месте - Сара Кроуфорд, двадцать лет.       Лоури нахмурился и тихо произнес:       - Проблема сохранятся вне зависимости от того, жива она или нет. Смерть не отменяет следствие, и вопросов стало только больше. - Мужчина затушил сигарету об пепельницу. - Что насчет мужчин?       Перед ним на столе аккуратно разложились фотографии с места преступления - изображения тел, снятые с разных ракурсов и под разным освещением.       - Мужчин опознали позже. Лицо одного было сильно повреждено, но по отпечаткам пальцев из базы данных его идентифицировали - это Чарльз Гарднер, - сухо ответила она, стараясь вести себя естественно, будто в ней давно умер человек. - С другим пришлось изрядно повозиться. Его не было в нашей базе, и при нем не оказалось никаких документов, которые могли бы помочь с идентификацией.       - А это что? - собеседник указал пальцем на одну из фотокарточек, где на фоне тела, валялись осколки разбитого фарфора и разбросаны детские вещи.       - Вы родились здесь, сэр? - вежливо спросила Нэнси, и на ее лице скользнула мрачная тень, будто в памяти всплыли старые, не до конца затопленные страхи. - Я выросла в Тавистоке, - продолжила она, тихо, почти шепотом. - И здесь почти каждый знает эту старую легенду... о призраке мальчика из поместья, что скрыто в лесу. -------------       Оставив за спиной безмолвные ряды древних надгробий, где каждый камень дышал веками и тенью забвения, женщина вышла на ухоженную тропу, ведущую к более современной части кладбища. Здесь все было иным: ровные аллеи, аккуратные бордюры, свежие цветы у гранитных памятников. Мраморные плиты блестели под тонкой вуалью дождя, и надписи на них были еще четкими. Воздух здесь казался немного легче, словно земля еще не напиталась горем, но тишина оставалась неизменной, глубокой и мрачной, как и там, среди забытых могил.       Могила Брамса Хилшера выделялась строгостью и безупречной изысканностью. Прямоугольный надгробный камень из темного гранита возвышался без лишнего блеска, но с достоинством. Поверхность его была тщательно отполирована, а имя и даты жизни выбиты аккуратным, строгим шрифтом, без излишеств. У подножия лежала плоская плита, частично припорошенная сухими листьями. Все здесь говорило о человеке, не нуждавшемся в показной роскоши, но не терпевшем небрежности к себе. Пространство вокруг казалось подчиненным этой молчаливой строгости, как будто сама могила была тем самым последним словом, после которого не требовалось ни вопросов, ни ответов.       Похороны устроила дальняя родственница по отцовской линии - холодная и безразличная седовласая женщина, словно она выполняла простую формальность. Имущество Хилшеров перешло к ней, как к ближайшей родственнице, и она приняла это как само собой разумеющееся, без малейшего трепета. Мадам приказала эксгумировать тела своего брата и его жены, чтобы положить их рядом с их сыном, словно стараясь связать их узами, которые смерть разорвала. Для нее это был простой акт порядка, без тени эмоций, лишь холодное решение, будто семья должна лежать вместе, даже если живые давно разошлись. -------------       - Такая вот легенда гуляет по улицам Тавистока, - сказала женщина, беря в руки пластиковый стакан с водой. Она сделала несколько неторопливых глотков, будто давая словам осесть в тишине. - И как оказалось, напрямую связанная с этим делом. Она проливает свет на многие факты, которые раньше казались бессмысленными или случайными. Помните два тела, всплывших около полугода назад в реке Теймар, что около Калстока? - Нэнси спешно вытягивает еще несколько фотографий из подпапки. Раздутые, синие тела, больше похожие на двух разжиревших личинок, чем на человеческие останки, тогда вызвали лишь очередной краткий заголовок в местной газете. - Тогда мы смогли лишь опознать в них мужчину и женщину, около пятидесяти-шестидесяти лет, предположительно супругов. Ну а теперь самое интересное, - она вытащила из папки один-единственный лист, и положила его перед Лоури. - Сравнительный анализ ДНК на биологическое родство между двумя телами из Теймара, и неопознанным телом мужчины из поместья Тавистока. Результат - совпадение больше 90%.       Мужчина нахмурился, почесал бороду и с легкой улыбкой сказал:       - Должен признать, ты меня удивила. Что подвигло вас связать эти два дела? Кого из коллег стоит вознаградить за эту находку?       - Один из детективов из Дартмура, предложивший свою помощь, выдвинул предположение. Мы пока не можем это подтвердить, но есть основания полагать, что мужчина и женщина, найденные в реке - это пропавшая без вести чета Хилшеров. Биоматериалы и некоторые личные вещи из поместья были отправлены в Плимут на лабораторные исследования. Наша лаборатория вряд ли бы с этим справилась.       - Поторопи этих лаборантов, - процедил Лоури с раздражением. - Уже прошло достаточно много времени. Мы не можем держать все в тени вечно.       Нэнси послушно кивнула, быстро подняв глаза.       - И еще кое что. Поместье оказалось переплетено сетью потаенных ходов. Они тянулись от первого и второго этажа, в самую глубь. А там внутри стен поместья команда наткнулась на… обустроенные жилые помещения, - брюнетка невольно сморщила нос, вспоминая удушливую вонь и омерзительную обстановку, царившую внутри. - На всех предметах, что мы обнаружили, были отпечатки пальцев второго мужчины. По всей видимости, он жил там многие годы.       - Тот, что со шрамом? По сразу нему видно - у него были серьезные проблемы с головой, - ответил он, брезгливо отбросив фотокарточку с телом.       - Если наши догадки верны, и пара супругов действительно окажутся пропавшими мистер и миссис Хилшер, то этот мужчина их сын - Брамс Хилшер... тот самый мальчик из городской легенды, что погиб в пожаре. -------------       Нэнси двинулась вперед, все дальше, в самое сердце кладбища, туда, где надгробия стояли тесно, как будто земля экономила место. Серые бетонные плиты шли строго в ряд, без единого изъяна, словно расставленные по линейке. Они тянулись далеко за горизонт, будто мертвые выстраивались в бесконечную колонну. Здесь обрели покой те, о ком в самом конце их пути позаботилось лишь государство. Англия сделала им последний формальный жест. Их последним прибежищем стала земля, выданная по зову долга, а не из любви.       Пройдя еще сотню метров, среди серого однообразия вдруг можно заметить одну новую, белее остальных, словно чужую среди давно устаревших плит. Она еще не успела потускнеть, не покрылась мхом, но уже слилась в общей тишине. На ее гладкой поверхности сухо выгравировано имя и фамилия без эпитафий. Чуть ниже стояли даты жизни, ровные и отстраненные. -------------       - Вернемся к Чарльзу Гарднеру. Вы обыскали его дом? - спросил Лоури, доставая очередную сигарету из пачки.       - Как только тело было опознано, мы немедленно запросили ордер на обыск дома, где он числился жильцом. Однако, вскоре выяснилось, что участок земли ему не принадлежал. Владельцем числилась Луиза Гарднер, младшая сестра предполагаемого преступника, проживающая в Дартмуре с мужем. Мы связались с ней, чтобы уведомить о происходящем, но, едва услышав детали дела, она резко оборвала разговор и попросила больше с ней не связываться, - женщина равнодушно пожала плечами.       - Вот как, - мрачно произнес Лоури, откинувшись на спинку стула. - Семейные узы, похоже, у них не в особой чести.       - Я не присутствовала при обыске. В то утро на меня свалилось слишком много бумажной волокиты, поэтому пришлось остаться в участке, - она сделала паузу, будто мысленно перелистывала страницы отчета. - По описанию офицеров, дом больше напоминал музей, будто команда не успела застать домработницу врасплох. И все же, в небольшом личном сейфе мы обнаружили это, - сказала Нэнси, и аккуратно положила перед начальством старый кожаный блокнот, пестрящий разноцветными закладками. - Этот блокнот - прямое доказательство его причастности как минимум к трем убийствам и одному покушению. Здесь упоминаются личности жертв и детали с мест преступлений, которые описаны только в полицейских архивах. - Она склонилась чуть вперед, и в ее изумрудных глазах сверкнуло что-то хищное, то, что всякий полицейский старается спрятать внутри себя за маской хладнокровия. - Мы нашли его. Вся эта цепочка... Он был ее отправной точкой.       Мужчина задумчиво потер у виска, и поднеся зажатую между пальцами сигарету произнес:       - Как бы долго не плелась веревка, петля все равно ждет. -------------       Всего в паре шагов, среди безликих бетонных плит, покоилась Сара Кроуфорд - жертва, которую смерть, словно усмехаясь, уложила в землю рядом с ее палачом. Нэнси замерла напротив плиты, и опустившись на одно колено, коснулась ладонью холодного бетона. За полгода он успел напитаться сыростью и мертвенной прохладой, а также хранил в себе несправедливую участь, и несбывшиеся девичьи мечты. Закрыв глаза и вслушиваясь в шепот листьев, женщина оставалась так неподвижно, пока холод не прокрался к кончикам пальцев, медленно лишая их тепла, будто напоминая, что живым здесь не место. Оставив у плиты букет белых лилий, брюнетка медленно побрела прочь, но в глубине мыслей, как клятву, удерживала одно - она обязательно вернется.       Переступив порог полицейского участка, Нэнси стряхнула с себя остатки чувств, словно невидимую пыль, и снова надела привычную броню холодного, отрешенного полицейского, в котором нет места личной боли. Пройдя к своему столу, она как и всегда, встретила безразличные, серые лица сослуживцев и тяжелую, переполненную бумагами папку, требующую разборки. Еще одна тошнотворная рутина, от которой не уйти.       - Нэнси? Сегодня ты поздно, - не успев приземлить пятую точку на стул, рядом с ней тут же нарисовался крупный офицер в форме.       - Нужно было заглянуть в одно место, - ответила она резко, и проверила шкаф на наличие быстрорастворимого кофе. - Черт, закончился. Дин, у тебя ко мне дело?       Мужчина задумчиво почесал у затылка, и повернул корпус в сторону ресепшена.       - Да, там одна девушка с самого утра ожидает тебя. Ты ведь занималась тем запутанным делом Хилшеров? Кажется, ей есть что сказать. Выглядит она, мягко говоря, подавленно.       Женщина наклонилась вперед, и прищурила глаза, чтобы рассмотреть гражданку. Это была шатенка в легком темно-синем пальто, с ярко-оранжевой кожаной сумкой на плече. Опустив голову, и скрестив руки на груди, она стояла неподвижно, словно притворилась статуей. Нэнси отложила мечты о долгожданной чашке кофе в дальний угол сознания и, устало выдохнув, направилась в приемную. Приближаясь все ближе, офицер невольно начала складывать в уме портрет незнакомки: средний рост; волосы, мягко спадающие на плечи; губы, подкрашенные розовой помадой с холодным оттенком и зеленоватые глаза. В целом ее черты гармонично складывались в образ приятной и ухоженной девушки, явно не отягощенной заботой о детях. Об ее семейном положении красноречиво свидетельствовало и отсутствие обручального кольца на пальце.       - Добрый день. Офицер Нэнси Питчер, - произнесла она, стараясь скрыть усталость в голосе и сохраняя вежливую улыбку. - Чем могу Вам помочь?       Девушка вздрогнула, словно ее застали врасплох. Подняв свои светлые глаза на статную женщину в строгом костюме, она обернулась к залу ожидания и легким движением руки подала знак кому-то из сидящих. С места стремительно поднялся мужчина лет тридцати пяти, с густой щетиной, покрывавшей значительную часть лица. Его слегка отросшие волосы небрежно обрамляли лоб, а широкие брови придавали взгляду суровую выразительность. Взглянув в его голубые глаза, Нэнси подозрительно сщурилась. Его образ казался знакомым.       - Извините, - произнесла девушка, с явно американским акцентом. - Он устал после долгой дороги. Мы приехали издалека, из Нью-Гэмпшира, если быть точнее...       - Доехали только к раннему утру, - добавил мужчина, спешно присоединившийся к разговору. - Знаете, я не так давно покинул этот город. Я здесь родился, и провел здесь добрую часть своей жизни, - они обменялись тревожным взглядом, будто пытаясь отыскать друг в друге крупицу недостающей смелости. - До нас дошла эта ужасающая новость... ну знаете... о том самом поместье.       Насторожившись, Нэнси всем своим видом дала понять, что готова внимательно выслушать.       - Меня зовут Малкольм Пирс, а девушка рядом со мной - Грэтта Эванс, - мужчина в дутом жилете явно нервничал, и перебирался с ноги на ногу как подросток. - Когда это все произошло, мы думали обратиться в полицию, но все же просто уехали. Возможно, это и наша вина, во всем произошедшем, но теперь... мы готовы рассказать о том, что произошло с нами.