Хочешь?

Прошел почти месяц с того самого дня, когда Эдди оказался в больнице. Прошло чуть больше трех недель с тех самых пор, как Вейлон проводил все свое свободное время в палате Эдди. Все это время врачи и медсестры пытались его выгнать из палаты, но так или иначе, видя полный злобы и отчаяния взгляд, они оставляли его в покое. Вейлон мог быть рядом с Эдди. Парк слишком хорошо помнит тот момент, когда ему сообщили о Глускине. Вокруг него все замедляется, будто кто-то это все переключил на слоу-мо, только вот предательскую мысль о том, что Глускина может не стать в любой момент, никто не переключал. Она выедала в его сознании и груди большую черную дыру, заполнявшуюся пустотой. Сердце предательски начинало биться быстрее и быстрее, разгоняя кровь по всему организму. Заставляя эту дыру внутри него увеличиваться. Вейлон чувствовал, как края этой самой дыры, наполненной пустотой, начинают сворачиваться. Ему хотелось кричать. И он кричал внутри себя, словно это могло спасти. Когда Вейлона впервые пустили к Глускину в палату, он заплакал. Он заплакал не так, как плачут все остальные, когда видят что-то, что причиняет им боль – громко и навзрыд. Просто глаза сами наполнялись соленой влагой, и сердце начинало болезненно щемить. Так плачут одинокие люди, которые бояться потерять последнюю нить с окружающим их миром. Вейлон не видел перед собой того самого Эдварда, что внушал ужас и страх, вместе с этим трепет и уважение. Это был другой Эдвард, бледный, словно полотно художника. Фиолетовым на нем расцвели синяки и ссадины и от губы до самого подбородка тянулся грубо зашитый шрам. Вейлон знал, что никогда не увидит прежнего Эдди, он знал, что больше ничего не будет так, как было раньше. Каждый день Парк заходил к Глускину, иногда принося с собой цветы. На небольшом столике у кровати всегда стояла ваза с белоснежными ромашками. Лишь иногда на их месте появлялись желтые тюльпаны, которых Вейлон никогда не приносил. Он день за днем наблюдал за своим любимым человеком, день за днем разговаривал, словно тот и не находился в коме. Вейлон видел, как медленно желтеют синяки и сходят ссадины, но надежда на то, что Эдди вернется к нему, становилась все прозрачнее с каждым днем. - Эдди. - Охрипший голос неприятно резанул по собственным ушам, Вейлон едва поморщился. – Эдди, помнишь ты приходил ко мне и говорил про апельсины, а я тебя ударил книжкой. Так вот, я ни разу после не извинился за тот случай. Я вообще ни разу не извинялся перед тобой за то, как себя вел. Эдди, мне так жаль. – Парк прижался губами к запястью туда, где слабо чувствовался пульс. – Ты не представляешь, как мне жаль. Он сделал вдох, пытаясь ощутить запах того самого парфюма, которым пользовался Эдди, но Вейлон не почувствовал ничего кроме запаха медикаментов и слабого запаха порошка от постельного белья. Разочарование иглой кольнуло где-то в груди, словно ему сказали, что Санты Клауса и Зубной Феи не существует. Чудо, на которое он так надеялся, не произошло. Слабая улыбка тронула тонкие губы парня. Он откинулся обратно на спинку стула, но не выпустил теплую ладонь Эдди из своей. Ощущение этой теплоты в ладони не давало ему потерять связь с реальностью, где Глускин еще был жив. Несомненно, в коме, но жив. - А ты не забыл тот день, когда познакомился с моей мамой? Я его не забуду никогда. – Парк хрипло рассмеялся, запрокидывая голову и прикрывая глаза. – Особенно, из моей головы никуда не денутся ее недовольно поджатые губы и осуждающий взгляд. Но вечером, после всего этого, она все же поговорила со мной, и я был рад этому. Мама сказала, что гордится мной и поддержит меня в любой ситуации. – Вейлон несильно сжал ладонь Эдди в своей руке. – Ты очень понравился моей маме, но она этого так и не сказала вслух. Я молюсь, чтобы у тебя была возможность услышать это лично. Парк пересел со стула на край кровати. Он крепче сжал ладонь Глускина в своей руке, вновь уверяя себя, что еще ничего не потеряно. Если закрыть глаза, то можно представить, что Эдди просто лег спать, и спит настолько крепко, что не чувствует рядом Вейлона и его движений. Сердце снова защемило. - Эдвард, не умирай, пожалуйста. – Слезы снова застилали глаза. – Ведь если ты умрешь, мне придется тоже. Парк наклонился к губами Эдди. Он до потери сознания хотел целовать эти губы, искаженные шрамом. Мысль о спящей красавице и принце проскочила где-то на задворках сознания. Холодом проходилось слабое и мерное дыхание Глускина на губах Парка. Поцелуй получился соленым. Сердце пропускает один удар, а за ним второй и третий. Ведь Парк видит, как Эдди на него смотрит, как в слабой улыбке пытаются растянуться губы. Он слышит едва различимый хриплый шепот. А в груди начинает колоть, но уже не от боли. - Вейлон. – Губы все же складываются в подобие улыбки. – Я скучал. Вейлон улыбается в ответ так, как не улыбался никогда и никому. Широкая и совершенно глупая улыбка расцветает на его лице, а на глаза снова наворачиваются слезы. В этот раз он позволяет себе всхлипывать. - Черт возьми, без тебя все будет не таким. – Вейлон утыкается лицом в живот Эдди, продолжая всхлипывать. – Я не хочу такого, Эдди. Он сжимает простынь в кулаках, пытаясь сдержать внутри весь поток эмоций. Боль, смешанная с облегчением, недавняя тоска, смешанная с счастьем, захлестывают его с головой, не давая возможность нормально вдохнуть. Вейлон плачет и улыбается, ведь Санта Клаус и Зубная Фея существуют, ведь Эдвард Глускин смог вернуться к нему. - Вейлон, не забывай, что я рядом с тобой, что бы ни случилось. С большим трудом Эдди кладет ладонь на затылок Парка, пытаясь взъерошить волосы. Ему больно улыбаться, но он улыбается, ведь Вейлон сам сделал свой выбор.