Мой кровавый жених.

      Лёгкий свист — единственный звук поздней ночью. Ни в одном из окон Маунт-Мэссив не горел свет. Всё пустовало… или нет?       Несмотря на своё крупное телосложение, Эдди довольно-таки легко и беззвучно шагал по высокой сухой траве, которая доставала ненизкому мужчине до колен. Он насвистывал мелодию старой песенки. Наверное, последней, которую он слышал.       Трава впереди колыхнулась. Странно, ведь ветра не было вовсе. Глускин прекратил свой маленький концерт, замолчал и прислушался, а слух у него был отменный. Тяжелые вздохи и выдохи, которые прервались тихим и густым кашлем. Следующий выдох был сиплым, ещё более приглушенным. Всё это доносилось из-за серой травы. Глускин не испугался, нет. Ха, конечно, такой сломок и испугается! Он заволновался. Ведь там, в траве, кажется, лежит живое тело. Человек, по звукам. И что ему с ним делать? Вся жестокость куда-то делась. Он быстро подошел к тому месту и раздвинул руками траву: в ней лежал молодой человек — очень худой молодой человек в рясе. Больше в кромешной тьме Эдди не смог разглядеть ничего. Молодой человек поднял глаза на мужчину:        — Ты — мой спаситель… — он тяжело закрыл веки и так же тяжело их открыл. Короткая улыбка проскользнула на его губах, покрытых запекшейся кровью.        — Что ты…        — Цыц! Цыц… — перебил его худой парень, шипя со свистом. — У Бога есть физическая форма, идеальное тело, — он пьяно смотрел на Глускина, а потом и вовсе отключился.       Молодой человек лежал ничком, на животе, и Эдди аккуратно перевернул его. Он осмотрел изящное тело, что-то прикинул в голове, а затем легко подхватил на руки. Незнакомец был так легок, словно… словно женщина.       «Невеста!..»       По пальцам мужчины стекала кровь.       Молодой человек открывает тяжелые веки и видит перед своими глазами потолок. Темный, покрытый черной плесенью потолок, с которого капала вода или какая-то иная жидкость. В любом случае она была бесцветна. Парень протер глаза грязной ладонью, под ногтями которой забилась земля. Чёрно-коричневые разводы остались на лице. У него болел бок, и он вспомнил, как когда-то его пырнули ножом. Но когда это было? Было ли это вообще? Парень приподнялся на локтях и осмотрел бок: разорванная раньше ряса была зашита.        — Не думай, я не касался твоего прекрасного тела дальше раны! Я просто помог: обработал твою белую кожу и зашил твое серое платье, — сказал Глускин из темноты.       Молодой человек резко неожиданно для себя вздрогнул.        — Я напугал тебя? Прошу прощения, я не хотел, — виновато промямлил Эдди, всё ещё не показывая себя, — Я — Эдди Глускин, — он протянул свою руку, и на неё попал лунный свет. Она словно витала в воздухе.       Молодой человек не торопился называть своё имя. Он любовался этой по-настоящему мужской рукой. Мышцы рельефно выступали. Черные волосы, слипшиеся от крови, покрывали кожу, усыпанную шрамами. Рубцы, ссадины… Их было невероятное количество. Местами были совсем свежие раны. Из них тихонько сочилась кровь. Кисть была в тёмной перчатке без пальцев; она скрывала морщины и вздутые вены — признаки старости, которые Эдди не желал показывать. Он боялся стареть.        — Вэл, — наконец-то представился юноша.       Он в ответ протянул свою руку: аккуратную, хоть и грязную. Глускин легонько её пожал, словно боясь сломать хрупкие косточки. Почему-то он думал, что не смеет касаться настолько аристократичной руки.       Вэл выпрямился, сидя на матраце, который, мягко говоря, был не в лучшем виде и от которого несло мочой. Но парню было без разницы. Столько времени жить в шахтах… Там и не такое унюхаешь и не на таком поспишь.        — Ах! Почему ты стоишь в темноте? Неужто я не должен видеть лица своего спасителя? — с первых минут их встречи, Вэл зарекомендовал себя, как худого любвеобильного мальчика. Его речь была сладка и немного хитра.       Глускин подсел на край матраца, и парень подогнул ноги, его оборванная у щиколоток ряса колыхнулась. И вот, Вэл увидел его — зрелого мужчину с широченными плечами и великолепными мускулами. В голове молодого человека прокрутилось столько всего… столько всего. Действительно — Бог во плоти. У Вэла появился собственный Иисус.       Кто-то там, совсем недалеко, громко крикнул, а потом последовал долгий визг, переходящий в плачь.       Вэл не обратил на это внимание. В Храмовых Вратах и не такое услышишь. Подумаешь! Визг! Он собственными глазами видел, как Папа Нот жестоко изнасиловал девушку, а потом так же жестоко прикончил её. Так что все эти ваши визги… Ничего в них особенного!        — Где я? — поинтересовался Вэл, ведь он пока не знал ничего о своём местонахождении.        — У меня дома, — Глускин впился своим взглядом в ледяные глаза Вэла.       Ему хотелось смотреть в эти прекрасные глаза на протяжении до-о-олгого времени. Они гипнотизировали. Эдди ненароком положил свою тяжёлую руку на тоненькую голень Вэла. Тот в свою очередь плавно опустил взгляд, а потом покосился на мужчину с косой ухмылочкой. Глускин, опомнившись, резко убрал руку и, заикаясь, протараторил:        — Я не должен касаться твоего белого тела, — его аж трясло. — Что ты делал на территории моей, — решил он перевести тему и поперхнулся. — На территории этой лечебницы? — эти огромные плечи дрожали.       Чёрт! Это пробуждало в Вэле… Это пробуждало…        — Мне пришлось покинуть родную деревню. Родное местечко.        — Из-за чего?       Вэл посмотрел на Эдди исподлобья и продолжил свой рассказ:        — Я пробежал, наверное, целый штат, ночуя невесть где. И тут — громадное здание. Дальше я мало чего помню.        — Как тебя настолько хватило?        — Со мной был Бог. Мой личный Бог, — снова косая ухмылка и пьяный взгляд.       Они помолчали совсем немного. Мужчина изучал взглядом своего собеседника:        — Ты — христианин? — Глускин хотел уж было дотронуться до креста на шее Вэла, но отпрянул.       И что его отпугивает?        — А? Это? — он повертел крестик в руках, поглаживая его длинными пальцами, — Я — еретик.       Эдди плавно приподнял одну бровь вверх.        — Доро… — мужчина поджал губы, подавляя самого себя, — Мне очень жаль, но я понятия не имею, кто это. Я так горюю о своей малообразованности.       Снова небольшая пауза, которая была прервана:        — Эдди! — кричал мужской голос.       Мужчина ползал. Где-то там. Были слышны шлепки по кафельному полу.        — Эдди Глускин! Прошу! Убей меня! Покончи со мной! — кряхтел он.       Мужчина был измучен, и эти крики давались ему из последних сил.        — Я прошу прощения. Мне нужно удалиться, — он встал с матраца, сделал лёгкий поклон и быстрым шагом ушёл.       Вэл лёг и сложил руки крестом на груди. Он что-то шептал. Что-то очень неразборчивое.        — Ты бы… ты бы лучше умерла, чем была со мной? — жалобно простонал Глускин.       Мужчина был не в состоянии что-либо говорить. Он пищал, мычал и не мог сказать ни слова.        — Так сдохни! — ярость в голосе Эдди была неописуемой.       Крик, похожий на львиный рёв.       Послышался звук циркулярной пилы.       Вэл засыпал под скрежет и мужской вопль. Вырубился он так быстро, что не успел обдумать происходящее. Парень считал всё это нормой. Для него не было другого мира, кроме Храмовых Ворот. Он не знал и представить не мог, что где-то бывает по-другому.       «Была со мной? Там же был мужчина.»