Кофе давно остыл, сигарета догорела...

Дорогая Екатерина! В прошлом письме Вы просили рассказать Вам о моей практике. Как Вы понимаете, историй, связанных с ней, у меня немало. Среди них есть грустные, забавные, обыденные и даже достойные юмористических передач. Так что я долго думала над тем, что именно Вам рассказать, и мой выбор пал на эту. В качестве предыстории хочу отметить, что это произошло более десяти лет назад. Тогда я только окончила третий курс, и это была моя первая практика. То лето выдалось жарким, яркое солнце радовало и глаз и душу. Экзаменационная сессия была сдана, и только двухнедельная практика дамокловым мечом нависала над вымотанными студентами. После нее уже можно было спокойно поехать домой отъедать потерянные в ходе сдачи экзаменов килограммы. Что же касается самой практики, то она проходила у нас в Госпитале ветеранов и инвалидов Великой отечественной войны. Это было массивное здание, состоящее из двух корпусов, расположенное на самой окраине города, фактически посреди леса. Дальше были только трасса на Чернигов да украинская граница. Довольно неплохое расположение для пациентов, которые в основном пребывали здесь на реабилитации: тишина, разбавляемая лишь пением птиц и редким звуком проезжающих мимо машин. Для большого промышленного города – благодать. Только вот добираться сюда было непросто. Я на тот момент жила в центре Железнодорожного района, а это противоположный конец города, и, чтобы приехать в госпиталь к восьми, приходилось стоять на остановке у своего дома уже в шесть двадцать. До сих пор с содроганием вспоминаю свои подъемы в пять утра. Хотя, какое-то особенное наслаждение, как оказалось, можно получать и от этого. Ало-золотистое небо, озаряемое утренним солнцем, пустые улицы и размеренный гул первого рейса троллейбуса, шедшего из депо, дарили какое-то непередаваемое ощущение. В троллейбусе, как всегда в это время, было немноголюдно. Правда, буквально через полчаса, когда я уже ехала в центре города, ситуация, как обычно, кардинально изменилась, и, чтобы выйти и пересесть на другой автобус, мне пришлось распихивать кучу народа с набитыми сумками, сыпля извинениями в пространство. Но несмотря на это пока можно было просто наслаждаться утренним городом, еще не скованным в полной мере июльской жарой и промышленным смогом. Водитель (полная относительно молодая женщина) как и всегда крайне странно объявляла остановки: с запозданием примерно на две, что само по себе стало уже традицией. Причем такая картина наблюдалась только в троллейбусах, автобусы эта хворь каким-то немыслимым образом обошла стороной. Я помню, что тогда всегда улыбалась, когда понимала, что остановка объявлена неправильно (наконец, три года спустя, я практически идеально выучила город, чем несказанно гордилась). Хотя, меня до сих пор от этого пробивает на улыбку (в Гомеле мало что изменилось). Как я уже говорила, "в Центре", как это называли приезжие, либо "в Городе", как говорили местные, я пересаживалась на автобус. Ехать предстояло еще больше сорока минут, переезжая через Сож (это был, пожалуй, один из самых красивых видов во всем Гомеле – большая, тогда еще широкая, река, уходящая за горизонт). Далее за ней был целый ряд остановок и медленно редеющих многоэтажек, постепенно вытесняемых частным сектором, за которым шли заброшенные долгострои, призванные стать, судя по всему, заводскими помещениями. А после начиналась стена сосняка, где, спустя несколько минут, мы поворачивали в сторону Химов, съезжая с той самой трассы, шедшей на Чернигов. Выходила я на остановке «Госпиталь», где автобус чуть ли не выплевывал своих пассажиров, стараясь, казалось, поскорее захлопнуть за ними двери и уехать как можно дальше. Здесь следует пояснить, что дальше по маршруту были лишь немногочисленные частные дома, а конец Гомеля оставался далеко позади, поэтому все, кто ехал в этом автобусе после «Кристалла», были либо медработниками, либо родственниками пациентов, либо самими пациентами, прибывшими планово. На часах было без пяти восемь, когда я в халате и сменой обуви вошла в первое отделение реабилитационного центра. Со мной было еще трое моих коллег: веселая и шабутная Соня, которая постоянно мерялась остротой языка с Михаилом, обычно смешным и неунывающим парнем, и тихая и задумчивая Даша. Мы учились с ними на одном потоке и вместе отрабатывали практику. Первым делом мы направились в сестринскую, где можно было посидеть на диване, попить чаю, когда выдавалась такая возможность, ну и просто отдохнуть вдали от глаз пациентов. По пути мы всегда здоровались с сестрами на посту в дань уважению (не знаю, как сказать красивее и при этом менее патетично). В сестринской я сразу завалилась на диван, застеленный старым, местами протершимся пледом (точно такой же лежит в кресле в доме моей бабушки). Свесив ноги на пол, я дала место Мише, чтобы тот мог присесть, и начала читать недавно купленную книгу, 451 градус по Фаренгейту Рэя Брэдбери. Кстати, именно в те две недели моей практики, на эту несчастную книгу пролили что-то до безобразия липкое, из-за чего пришлось менять ей переплет (получилось крайне удачно, и эта книга до сих пор занимает почетное место на моей полке). Соня и Даша принялись обсуждать что-то сугубо женское, во что встревать у меня не было никакого желания. Я лишь изредка отвечала на заданные непосредственно мне вопросы. Вся эта непринужденная и вполне себе расслабляющая атмосфера была связана с тем, что с восьми до девяти часов в больнице обед, и нам, как врачам-практикантам делать было откровенно нечего. Но уже около десяти минут десятого к нам с поста подошла медсестра (миловидная женщина лет тридцати, находящаяся на восьмом месяце беременности) с веером бумажек. На них были написаны имена пациентов, номера их палат и номера кабинетов, в которые их надо было доставить на физеопроцедуры. Подавляющее большинство пациентов, с которыми нам приходилось иметь дело, были уже в глубокой старости и, в основном, после инсультов. Их мы транспортировали в инвалидных колясках. Лишь несколько пациентов за те две недели, что мы провели в стенах госпиталя, были в состоянии дойти сами, хоть и с сопровождением в виде, собственно, нас. На удивление, здешние пациенты были очень нам рады. Обычно люди, проходящие лечение в больницах, не слишком горят желанием, чтобы хоть какие-то манипуляции с ними выполнялись студентами, предпочитая доверять даже такие мелочи, как разнос капельниц или смену постельного белья, более надежным опытным работникам. В госпитале же все было иначе, и первое время это вызывало некий диссонанс в наших головах. Только потом мы поняли, с чем это было связано. Мы были новыми людьми, с которыми можно было поговорить; свежими ушами, которые могли выслушать затертые до дыр истории из жизни этих пожилых людей, которые были заперты в четырех больничных стенах и, в большинстве случаев, напрочь забыты своими родственниками. Практиканты и интерны были для них неким лучиком света с большой земли, если хотите. Еще не замыленные и не потухшие, не наученные горьким опытом, мы были живыми и разговорчивыми, не боялись сказать что-то не то, вступая в диалог с пациентами. Сейчас я понимаю, что за некоторые вещи, которые я говорила тогда, иные пациенты вполне могли бы пожаловаться на меня моему куратору, но тогда я не видела в своих словах ничего криминального, и, на мое счастье, тех пациентов наоборот, потупляла моя живость в общении. Больше всех мне запомнилась одна пациентка. Все, что я знаю о ее здоровье, так это то, что она перенесла инсульт (она сама это рассказала) и никаких больше подробностей. Ее звали Любовь Петровна. В свое время она окончила МГУ, после чего всю жизнь преподавала в университете им. Скорины в Гомеле. Это была веселая, жизнерадостная женщина довольно либеральных для своего возраста взглядов (в то время, когда большинство стариков неодобрительно воспринимают молодежь с экстравагантным цветом волос, Любовь Петровна находила эти «попугайские» цвета забавными и красивыми, говоря, что молодость должна быть яркой). Этой женщине был назначен ряд физиопроцедур. К сожалению, я уже не помню каких именно, но точно помню, что их проводили в кабинете 3.1 и 3.2. Это было на третьем этаже больницы, и дорога занимала некоторое время. В тот день, когда я познакомилась с Любовью Петровной (а это был второй или третий день практики), я как обычно положила бумажки с именами пациентов в карман, чтобы не потерять их, взяла одну из инвалидных колясок, которые стояли около поста, и направилась к своей новой пациентке. Я как обычно выполняла свою незатейливую задачу: помогала ей сесть в кресло, нацепив на лицо самую доброжелательную улыбку и оставаясь немногословной. Я старалась как можно меньше говорить с пожилой женщиной, опасаясь сболтнуть лишнего. В общем, делала все так, как нас научили на этике. Но Любовь Петровну мое вежливое молчание не слишком устраивало и, стоило нам выехать за пределы отделения, как она просто припечатала меня к стенке вопросом: – Вы же практикант? Как Вас зовут? Не зная, как себя вести и что ей сказать, я подумала, что беды не случится, если я отвечу. Мой ответ очень обрадовал женщину. Любовь Петровна сказала, что, наверное, это интересно, учиться медицине, на что я ответила: «Разумеется», - штатно улыбнувшись и про себя надеясь, что разговор сейчас же прекратится, что мне не придется рисковать упасть в грязь лицом в диалоге с пациентом (на этике нас сильно напугали). Но он все не прекратился. Женщина стала рассказывать о своей молодости. О том, как когда-то, когда она еще училась в университете, они с одногруппниками решили каждое лето посещать несколько городов-героев, здраво рассудив, что после учебы на это у них не будет времени. Начать они решили с западной границы СССР и первой в списке стояла Брестская крепость-герой. Так как я сама родилась и выросла в Бресте, мне было интересно послушать о том, какой была крепость до того, как стала мемориальным комплексом. Это было захватывающе, и я, забыв про всякую осторожность и откинув все нормы деонтологии, рассказала этой пожилой женщине о том, откуда я и как выглядит крепость сейчас. Собственно, за этим разговором мы и добрались до нужного нам кабинета. Как только я завезла женщину в кабинет, принялась ждать ее в коридоре, подперев стену, как совсем не полагается делать медицинскому работнику. И хорошо, что никто из врачей этого не видел. Спустя примерно пятнадцать минут (стандартное время физиопроцедур) мы уже возвращались в отделение. За это время Любовь Петровна рассказала мне и о других городах-героях, в которых была, а уже у двери своей палаты она сказала: – А последним городом, который мы посетили, был Волгоград, ну ты знаешь, бывший Сталинград, – начала женщина, а я послушно застыла, не отпуская ручек коляски. – Это было сразу после получения диплома. А потом мы с ребятами разъехались по всему союзу и с некоторыми из них я больше никогда не виделась. Мне даже стало немного грустно от этих ее слов, и я не смогла этого скрыть: дежурная улыбка вышла слегка косой, и было понятно, что она совсем не радостная. Я помогла женщине встать с коляски, придерживая металлическую конструкцию, и уже собралась уходить, когда Любовь Петровна окликнула меня. Я обернулась. Женщина осторожно взяла мою руку и аккуратно положила мне в ладонь небольшую конфетку. Я запротестовала, желая отдать угощение обратно (в глубине души я опасалась того, что мой куратор узнает об этом), но Любовь Петровна посмотрела на меня такими глазами, что я моментально проглотила все свои аргументы и лишь, улыбнувшись, пожелала ей всего хорошего. После этого я еще убедилась, что пожилая женщина дошла до кровати, откатила коляску к посту, где и взяла ее, и вернулась в сестринскую, по дороге успев рассмотреть конфету. Это был обычный карамельный леденец со вкусом лимона. Это была первая вещь, которую я получила от своего пациента. Надеюсь, Екатерина, что Вы не уснули где-то в середине моего письма. Я знаю, что в моих письмах много патетики, но никак не могу заставить себя писать иначе, как и не могу себя заставить обращаться к Вам на «ты» (при этом повторюсь, я сама совершенно не возражаю, если вы будете обращаться ко мне подобным образом). Еще раз прошу прощения за то, что все никак не назову Вам свое имя: может как-нибудь в другой раз. Желаю Вам всего наилучшего! Хорошего времени суток! С Уважением, Лиса