Это не было слишком

- Вы сделали всё правильно, - до моего слуха доходит лишь конец разговора; судя по низкому тембру голоса, говорит мужчина лет пятидесяти, - Если вы будете придерживаться моих рекомендаций, тогда не стоит беспокоиться. Но если вдруг возникнут осложнения, немедленно звоните. - Хорошо, доктор. Спасибо вам большое, - теперь слышу я голос Виктора, - Идёмте, я вас провожу. После их ухода я медленно приоткрываю глаза, приходя в себя. Зрение не сразу фокусируется на белом потолке, также как и не сразу я смог пошевелиться. Было тяжело дышать; в грудной клетке отдавало глухой болью. Слегка повернув голову, я пытаюсь сообразить, где я и что вообще происходит. Я словно нахожусь в другом мире: я вижу и слышу, но умом не могу проанализировать это или как-то отреагировать. Мне кажется, что прошла целая вечность, прежде чем Виктор снова оказался в комнате, хотя на деле прошло… не знаю… четверть часа? А может и вовсе пару минут? Краем глаза, заметив моё пробуждение, он бросает на меня взволнованный взгляд и быстро сокращает расстояние до кровати. - Юрио, ты очнулся? – осматривает он меня, - Слава богу… Ты меня до смерти перепугал! Я не обратил на него внимания в таком-то состоянии. Я трачу все силы на то, чтобы оставаться в сознании, но мне кажется, что ещё чуть-чуть и я снова закрою глаза. - Что…? – почти беззвучно выдыхаю я, не понимая, о чём говорит Виктор. Немного помедлив, я только через время соображаю, что лежу в тёплой постели и сухой одежде. Я помню как вышел из ванной, помню как сел на диван, а после задремал… Но я не понимаю почему Виктор так встревожен. Однако не в состоянии нормально мыслить, на данный момент меня это не сильно заботит. Меня снова клонит в сон. - Юрио, не закрывай глаза. Мой стеклянный взгляд заставляет Виктора встревожиться ещё сильнее, и чтобы я вновь не отключился, он слегка хлопает меня по щекам, стараясь привести в чувства. Какой-то момент я совсем перестаю реагировать, но спустя минуту, у меня получается зацепиться за Виктора взглядом. Обратив внимание на то, что я всё же смог на нём сосредоточиться, его руки застывают на месте, обхватывая моё лицо. - Ты меня слышишь? – наклоняясь чуть ближе, тихо спрашивает он, не скрывая своего волнения. Я немного медлю и, моргая в качестве ответа, чуть заметно киваю, не в силах говорить; Виктор облегчённо вздыхает. Слегка отстранившись, он прикрывает глаза, проводя рукой по лицу и волосам. - Я даже не знаю, что сказать… - устало выдыхает он, - Прошу, не пугай меня так больше… - Виктор… - пытаюсь я его окликнуть, но на деле получается тихий, глухой хрип. Я не узнаю свой собственный голос. С трудом сглатывая, я чувствую, как горло царапает изнутри. - Что случилось? – вяло, но уже более разборчиво, задаю я вопрос, всё ещё не понимая происходящее, - Ты… вызывал врача... Виктор вновь оборачивается ко мне, и я замечаю жалость в его глазах. Мне кажется, что его вот-вот начнёт трясти, но он продолжает держать себя в руках. Должно быть, он перенервничал, но я всё ещё не понимаю на то причину… - У тебя было переохлаждение, Юрио, - спокойно начинает Никифоров, - Температура опустилась до тридцати двух, ты был холодный как лёд и пульс еле прощупывался. Губы посинели, кожа покрылась мурашками … Если бы ты не дышал, я бы подумал... Он делает глубокий вдох, чтобы не терять самообладание, после чего продолжает. - Я так сильно испугался за тебя, что незамедлительно вызвал скорую. Мало того, что ты не реагировал на меня и не приходил в сознание, так ещё и лежал в мокрой одежде, что меня сильно озадачило. Теперь я понимаю его беспокойство, отчего начинаю испытывать чувство вины. Однако я всё ещё отказываюсь мыслить здраво, отчего не осознаю, какому риску я себя подверг. Я нахожу в себе силы вытащить руку из-под одеяла и положить ладонь поверх руки фигуриста. - Виктор… - Ты сошёл с ума? – теряя над собой контроль, он чуть повышает голос, который срывается на еле различимую дрожь, - Ты зачем полез под ледяную воду, да ещё и в одежде? Ты хоть понимаешь, что в гостиной кондиционер работал? Я сжимаю ладонь сильнее, отведя взгляд куда-то в сторону. - Что на тебя нашло? Я же знаю, ты не станешь делать такие безрассудные вещи просто так, - смотрит он на меня, стараясь понять, что послужило для этого поводом. У меня не находится сил, чтобы ответить на его вопрос. Да и что я могу сказать? Вспомнив причину моего необдуманного поступка, я уже не могу сдержать слёз, и они градом катятся вниз по щекам. Я думаю, вот было бы неплохо всё же заснуть на том проклятом диване и больше не проснуться… Я даже не пытаюсь скрыть свою слабость. Больше нет сил терпеть это и продолжать жить с этой болью… - Прости… - вновь взглянув на фигуриста, только и могу выдавить я, захлёбываясь в слезах и задыхаясь от боли в груди, - Прости… Я никогда не видел, чтобы Виктор был настолько обескуражен. Ему ещё никогда не доводилось видеть меня в подобном состоянии. Он нерешительно тянет ко мне руку, прикладывает ладонь к влажной щеке и проводит пальцами по дрожащим ресницам, вытирая слёзы. - Спокойно, Юрио… Всё хорошо, - мягко произносит он, наклонившись ко мне и аккуратно взяв в охапку, обнимая и прижимая к себе, - Всё хорошо… Успокойся… Но чем больше он меня успокаивал, тем сильнее я ревел в его объятиях. Мне слишком плохо. И дело даже не в физической боли. Любовь к Виктору медленно убивает меня. Но я не могу его в этом винить. Не его в том вина, что он ничего ко мне не испытывает, а мне приходится страдать от безответной любви. Никто ни в чём не виноват… - Я больше не хочу любить… - сам того не замечая, я произношу это вслух у самого уха Виктора, и, к сожалению, он это слышит. Он сжимает губы в тонкую линию, сильнее сжимая пальцы на моих плечах; по случайности я только что сам дал ему подсказку – теперь у него не остаётся сомнений, что именно он является той самой причиной, по которой я сейчас лежу в таком состоянии. Я думал, что мне будет тяжело без Виктора, но оказалось, что быть с ним ещё тяжелее. Прошло ещё какое-то время прежде, чем я успокаиваюсь, и Виктор отстраняется. Я лежу с закрытыми глазами; голова разболелась, я делаю медленные глубокие вдохи, поскольку дышать стало очень тяжело. Виктор молча смотрит на меня, а после проводит рукой по моим волосам. - Голова всё ещё мокрая, - говорит он, - Не хватало, чтобы и ты заболел. Тебе холодно? От бессилия я молча мотаю головой, продолжая лежать с закрытыми глазами. Так тяжело на душе – сердце, словно камень. А я ведь и правда считал, что хуже быть не может. Мне хочется отвлечь себя от этой боли. Вспомнив о тренировке, я считаю, что это неплохой способ забыться. - Виктор, который час? – устало спрашиваю я его. - Почти десять утра. Что ж, я бы мог успеть приехать на каток ко второй половине тренировки. Представляю, как будет орать Яков, когда я появлюсь… - Позвони Якову, - прошу я Никифорова, - Скажи ему, что я приеду на тренировку через час. Я не слышу ответа, а когда открываю глаза, вижу ошеломлённый взгляд Виктора. - Ты спятил? – удивлённо спрашивает он меня, - Какая тренировка? В больницу захотел?! Ты пролежишь дома как минимум пару дней. - Пару дней? – возмущаюсь я, уставившись на Никифорова, - Но ведь Яков… Я постарался привстать, но при движении боль в груди усилилась вдвое, отчего мне пришлось задержать дыхание и замолчать. - Это не обсуждается, - строго ставит меня Виктор перед фактом, - Я уже сообщил Якову, что ты не приедешь. - Сообщил? – хмуро уставился я на фигуриста, - Ты что, ему звонил? - Не я ему, а он мне, - поправляет Виктор, - Ты же не явился к началу тренировки, а на звонки не отвечал. Поэтому он позвонил мне, чтобы узнать дома ли ты. Но когда я увидел тебя в гостиной, тут же поставил его в известность о твоём состоянии и о том, что ты пропустишь тренировку. - Я не могу пропускать тренировки, - всё ещё упрямился я, - Скоро же начало Гран-При, и поэтому… - Вот именно поэтому, ты должен поберечь себя. Ты и без того занимаешься сверх нормы, так что если ты пропустишь пару тренировок, ничего страшного не случится. А хуже кататься ты уж точно не станешь. Ты один из топовых фигуристов мира – тебе не о чем беспокоиться. Я всё ещё с сомнением смотрю на Виктора, а он, пользуясь моментом, встаёт с кровати и направляется к двери. - Полежи ещё немного. Я принесу тебе воды, а после ты примешь тёплую ванную и выпьешь горячего молока. - Это обязательно? - Обязательно, - оборачивается он на меня перед выходом, - Это наставление врача, так что отказы я не принимаю. Я всё ещё напряжённо смотрю на фигуриста, опираясь на локти, но как только он скрывается за дверью, я грузом опускаюсь обратно на постель. Сейчас, лежа в кровати, я пытаюсь понять причину, по которой Виктор фактически набросился на меня сегодня ночью. Его губы, его прикосновения, обжигающее кожу дыхание… Ну, не мог же он вот так просто забыться? Спустя пару минут Виктор возвращается в комнату, держа стакан в руке. - У тебя что-нибудь болит? – спрашивает он, подходя ближе, - Сесть можешь? Он усаживается рядом, а я тем временем молча приподнимаюсь и облокачиваюсь на спинку кровати, терпя боль, которая сжимает грудную клетку. - Может дать таблетку от головной боли? – интересуется Никифоров, но я отрицательно мотаю головой – само пройдёт. Устав от волнений и переживаний, я намерено умалчиваю о боли в груди. Слишком много потраченных нервов за одно утро. Забрав у Виктора стакан, я подношу его к губам. Но прежде чем сделать первый глоток, я подозрительно щурюсь. - Ты что-то подмешал? – поднимаю я на него глаза. - Всего лишь успокоительное, - не отрицает Виктор, - Оно не противопоказано. Пей. Ещё секунду я недоверчиво смотрю на Виктора – надеюсь, это действительно успокоительное, а не снотворное – но всё же отпиваю содержимое стакана. Передав полупустой стакан обратно в руки фигуриста, он ставит его на тумбу. - Виктор… что тебе сегодня снилось? – смотря в сторону, как бы невзначай спрашиваю я. Может быть, причина его возбуждения кроется в этом? - Что снилось? – переспрашивает он. Не ожидав столь обычного вопроса, он отводит взгляд и прикладывает руку к подбородку, призадумавшись. Ещё секунду он вспоминает, а затем быстро встаёт с кровати, отойдя в сторону. - Я уже и не помню… - отвечает он. Мне кажется или он покраснел? Не успел разглядеть… - Тебе что-нибудь нужно? – надеясь перевести разговор, вновь оборачивается он, потирая шею. «Только твоей взаимности…» - мысленно отвечаю я. Хотелось бы мне так ответить, но не став больше питать себя надеждами, я опускаюсь обратно на кровать. - Включи радио, - прошу я его, - Не хочу лежать в тишине. Он кивает в ответ и подходит к магнитоле. Поймав какую-то волну, он настраивает звук и из колонок доносится тихая спокойная мелодия. - Отдыхай, - говорит он перед выходом, - Если что-то понадобится, зови. Я остаюсь наедине со своими мыслями. Ещё неделю назад я был готов бороться за Виктора, но сейчас я чувствую, что у меня не хватит на это сил. Рядом с ним я теряю голову, и последствия такового совершенно непредсказуемы. Но как мне отказаться от него? Мне казалось, что я уже выплакал все слёзы, но повернувшись на бок, я снова чувствую, как слеза бежит к переносице. Но, к счастью, у меня уже нет сил, взахлёб реветь в подушку – должно быть успокоительное действует. Я прикрываю глаза, слушая музыку, но спустя минут десять я с лёгким удивлением заставляю себя поднять веки. Взглянув на магнитолу, я прислушиваюсь к мелодии. Я определённо её где-то слышал раньше, вот только не могу вспомнить, где именно. Пока мелодия ласкает слух, я прокручиваю в голове возможные варианты, но стоит мне только услышать голос исполнителя, как сердце непроизвольно сжимается в груди. Это песня Джей-Джея. У меня как будто внутри всё обрывается. Я не могу понять, что за чувства сейчас испытываю. В памяти всплывают воспоминания наших неоднократных встреч. То, как он неустанно извинялся за совершённые ошибки каждый раз, как только видел меня. Вспоминаю его измученный взгляд в нашу последнюю встречу. Вспоминаю его объятия, его ласки. Вспоминаю наш последний поцелуй… На душе становится тоскливо. Я медленно опускаюсь обратно на подушку – странно, наверное, вот так лежать и слушать одну из песен Лероя, учитывая, что я никогда не восхищался его вокалом. Но сейчас, не смотря на тоску, я чувствую себя умиротворённым. Словно так и должно быть. Как может быть хорошо и плохо одновременно? Я не понимаю. Пару минут я лежу и слушаю успокаивающие мелодичные нотки, что доносятся из колонок, но когда песня заканчивается, и голос канадца затихает, я чувствую, что и во мне не остаётся ничего, кроме пустоты.

***

Я весь день провёл в постели, не считая момента, когда Виктор уговорил меня принять тёплую ванну. Мне абсолютно ничего не хочется – спустя пару часов, я выключил радио, не желая больше слушать однотипные хиты; я отказался от обеда и от общения с Виктором, который в свою очередь хотел меня подбодрить очередным бессмысленным разговором. Я даже не спал – просто лежал и смотрел в потолок. Ближе к вечеру Виктора не на шутку взволновала моя внезапная апатия. Поначалу, ему казалось, что это упадок сил после переохлаждения, но когда я отказался и от ужина, он только и делал, что от беспокойства время от времени заглядывал ко мне в комнату. - Юрио, с тобой всё хорошо? – спрашивает он меня в очередной раз, переступая порог. - Мне уже лучше, - лежа к нему спиной, безразлично отвечаю я. - Может, всё же поешь? - Я не хочу. Понимая, что за последнюю пару часов ничего не изменилось, он тяжело вздыхает и усаживается рядом на кровать. - Юрио, так нельзя. Ты же за сегодня ничего не ел. Я не отвечаю, а лишь молча гляжу в стену. Виктор ещё пару секунд ждёт от меня реакции, но понимая, что я снова откажусь от ужина – стоит только предложить – как он поднимается с кровати и выходит из комнаты, надеясь, что завтра мне станет лучше.

***

Следующие два дня ничем не отличались от предыдущего. Я пролежал в кровати, хоть надобность в этом постепенно отпала. Ел я мало и, как правило, не съедал и треть того, что подавал Виктор. Он неоднократно пытался узнать от меня подробности той ночи. И единственная вещь, которая была связующей нитью к его догадкам – являлось тёмно-багровое пятно, оставленное им на моей шее. Конечно же, спросить меня об этом он не решился. Но и без этого он всё прекрасно понимал. За последние три дня боль в груди и не думала отступать. А когда вдобавок ко всему у меня появился кашель, я невольно подумал о том, что это может быть началом заболевания лёгких или бронхита. Но поскольку температуры у меня не наблюдалось, я тут же отбросил возникшие варианты и, не став придавать этому особого значения, в скором времени возобновил тренировки. Дни протекали медленно. Моя апатия так же не отпускала – ко всему я испытывал безразличие. Мне не было ни хорошо и ни плохо – было просто никак. Кашель продолжал выбивать воздух из лёгких и царапать горло, а о том, чтобы лечить этот недуг я даже и не думал. В очередной раз, вернувшись домой с тренировки, я оставляю сумку в коридоре и направляюсь прямиком в комнату, проходя мимо Виктора, не удосужившись даже поздороваться. Он что-то готовил на кухне – судя по запаху, жарил рыбу на сковороде. Увидев меня, он вновь предпринимает попытку поговорить со мной. - Как тренировка? – обобщённо спрашивает он меня, посмотрев в мою сторону. - Как обычно, - коротко отвечаю я. - Есть хочешь? - Нет. - Может, хотя бы съешь что-нибудь из фруктов? - Не хочу, - я торможу перед дверью из-за кашля, прикрывая рот рукой, но всё же переступаю порог, желая поскорее остаться наедине. Обычно наш краткий однообразный разговор заканчивался тем, что я закрывал за собой дверь и не выходил из комнаты до поздней ночи, точнее до первого признака голода. Но на этот раз Виктор решил отставить сковородку и проследовать за мной. - Твой кашель с каждым днём всё сильнее, - говорит он мне, развязывая фартук. Я спешу снять с себя тренировочную одежду и улечься в кровать, чтобы отдохнуть, но следующий вопрос Никифорова заставляет меня обернуться и посмотреть на него многозначительным взглядом. - Может, стоит пока отказаться от тренировок до тех пор, пока кашель не пройдёт? Всё-таки, находиться подолгу на катке… - Это просто кашель, - коротко перебиваю я его, натягивая домашнюю футболку. - А что если тебе станет хуже? Ты не думал об этом? Вновь решив проигнорировать тренера, я вешаю одежду на стул, ложусь на кровать и отворачиваюсь к стенке. - Я устал, - говорю я ему, - Дай мне отдохнуть. Понимая, что на контакт я по-прежнему идти не желаю, он чуть огорчённо вздыхает и покидает комнату.

***

Рассекая ледяную гладь, я в какой-то момент останавливаюсь и хватаюсь за грудь, задыхаясь от внезапно начавшейся отдышки. В груди всё сжалось – вероятно, от холодного воздуха в помещении. Сегодня я тренируюсь дольше, чем обычно, что не сказывается положительно на моём самочувствии. Но, не считая это серьёзной проблемой, я попросту игнорирую неприятные недуги. - В чём дело? – сурово повышает тон Яков по ту сторону бортика, заметив, что я приостановился. Я поднимаю руку, показывая, что всё в порядке и продолжаю скользить по льду. Но не успеваю я проехать и пару метров, как он зовёт меня к себе. Мне хочется проигнорировать его и продолжить тренировку, но вновь слыша за спиной крики своего тренера, я разворачиваюсь и направляюсь к бортику. - Ты хоть на секунду задумывался о своём здоровье? – хмурясь, задаёт он вопрос, скрестив руки на груди. Я отвожу взгляд в сторону, борясь с желанием закатить глаза и стараясь привести дыхание в норму. - Это всего лишь разминочный промежуток, а ты уже еле дышишь, - тычет мне фактом Фельцман. - Я работаю над выносливостью, - пытаюсь я оправдаться. Но Якова так просто не проведёшь. Он знает, что дело вовсе не в этом, отчего продолжает меня ругать. - Я выпустил тебя на лёд, поскольку ты дал обещание, что будешь следить за своим здоровьем. Это так сложно для тебя? Я открываю рот, чтобы высказать очередную отговорку, но Яков не даёт мне этого сделать, продолжая повышать на меня голос. - Ты невнимателен! Не сосредоточен! Отдышка паршивая! Вдобавок ко всему ещё и кашель! Если ты не можешь позаботиться о себе, то придётся мне этим заняться! - Яков, пожалуйста…! – понимая, к чему он клонит, молю я его; кашель снова глушит мой голос. - Покинь лёд! - Яков… - Ты оглох?! – свирепеет он, - Я сказал, марш со льда! Мне ничего другого не остаётся кроме как смириться с его решением. Сердясь на своего тренера, я распахиваю дверцу бортика и переступаю порог. Подойдя к скамье, я усаживаюсь на её край, беру в руки чехлы от коньков и надеваю на лезвия. Я понимаю, что за последнюю пару дней моё состояние не изменилось, скорее даже наоборот. Но Якову не обязательно знать всё, иначе мне придётся круглыми сутками сидеть дома с Виктором, что в последнее время меня сильно угнетает. Сегодня утром я измерил температуру, поскольку почувствовал лёгкий жар. Предчувствие меня не подвело. Шкала градусника отчётливо показывала «37,2». Но ни Виктору, ни Якову об этом знать вовсе не нужно. Что ж, раз уж я в любом случае на лёд сегодня уже не выйду, то лучше всего сходить в аптеку и поискать подходящие лекарства – не хотелось бы мне, чтобы и завтра Яков читал нотации о здоровье. Переобувшись, я сижу на скамье, в стороне, и складываю в сумку коньки, как на пороге в зал появляется Виктор и, оглядывая присутствующих, направляется к Якову. - Мила, Георгий – перерыв! – оповещает тренер, и фигуристы прекращают тренировку, скользя к выходу с катка. Заметив меня на скамье, Никифоров одарил меня внимательным взглядом, а после о чём-то начал разговаривать с Фельцманом. Я не стал обращать на него внимания – он предупреждал, что заедет сегодня на каток. - Что, снова влетело? - сойдя со льда, Мила тут же обращает на меня своё внимание. - Заткнись, - грубо отвечаю я, натягивая спортивную кофту, - Не твоё дело. Ребята бросили друг другу несколько обобщённых фраз, о чём-то договариваясь, а после Георгий обратился ко мне. - Пойдёшь с нами в буфет на кофе? Поначалу я думал отказаться, но мне нужно было согреться. Да и к тому же возвращаться домой раньше времени мне не хотелось. Еле заметно кивнув, я привстаю со скамьи и следую за фигуристами. Но сделав пару шагов, я вновь сгибаюсь от кашля, прикрывая рот рукой. В какую-то секунду в глазах мутнеет и мне резко становится плохо; я хватаюсь за ограждение. - Юр… - с малой каплей беспокойства оборачивается на меня Мила, и Виктор так же переключает на меня своё внимание, не прекращая при этом говорить с Яковом. Я убираю руку от лица и смотрю на ладонь, чуть замирая от неожиданности. - Это что, кровь? – уже не скрывая своего переживания, констатирует Бабичева и подходит ближе. Теперь я точно знаю, что у меня что-то посерьёзнее, чем обычный бронхит, отчего я так же испытываю волнение. Никогда прежде в своей жизни я не кашлял кровью, и поэтому не имею ни малейшего понятия, что со мной на самом деле. - Юра, что с тобой? – изумлённо смотрит на меня Георгий, подойдя ближе, - Может тебе лучше присесть? Я отпускаю бортик, чтобы последовать совету Поповича, но я жду, пока утихнет боль в груди и я смогу нормально дышать. Георгий мне помогает сесть, придерживая за предплечье; Мила же присаживается рядом, положив руку ко мне на плечо. - Пару минут, - прошу я у ребят, задыхаясь, - Сейчас всё пройдёт. Хоть я и говорю так, на самом деле ни капли в этом не уверен. Мила аккуратно прикасается к моей щеке и тихо говорит Поповичу. - У него температура... Они оба неоднократно слышали, как Яков делал мне замечания по поводу моего самочувствия, и по этой причине старались прикрывать меня в той или иной ситуации, чтобы мне снова не попало от нашего тренера. Однако сейчас, когда мне стало плохо в присутствии Фельцмана, Мила с Георгием не спешат за меня заступаться, понимая насколько далеко это зашло. Молча смотря на то, как Яков с Виктором направляются в нашу сторону, они замолкают, переставая обсуждать моё состояние. - Что случилось? – хмуро спрашивает тренер у ребят, а после переводит на меня свой серьёзный взгляд. Я чувствую, как меня кидает в жар. Тяжело дыша, я облокачиваюсь на плечо Милы и прикрываю глаза. Мне уже всё равно, будет ли орать Яков или беспокоиться Никифоров – зря я тянул с лечением. Надо было их послушаться… - Грудь сдавило, - говорю я через отдышку, - Тяжело дышать… - Яков, он кашляет кровью… - выдаёт меня Бабичева, переводя на тренера обеспокоенный взгляд. От такой новости суровый взгляд Якова сменяется беспокойством, а Виктор, слыша это, тут же присаживается рядом, с волнением смотря на меня. Я уже наперёд знаю, что он хочет мне сказать, и я даже с ним соглашусь. Видя, что я задыхаюсь, он прикасается к моей ладони, а затем касается моего лба. - Нужно вызвать врача, - вместо упрёков, сообщает он, с волнением поднимая глаза на Якова. Он же, внимательно оглядев меня и оценив моё состояние, глубоко выдыхает и переводит взгляд на Никифорова. - Виктор, бери мою машину и вези его в больницу. Так будет быстрее, - достав ключи из кармана, он передаёт их молодому тренеру. Виктор спорить не стал, а мне же попросту было не до этого. Когда мы с ним покидали каток, остальные с беспокойством смотрели нам в спину, надеясь, что всё обойдётся. Мне ужасно хотелось извиниться перед Яковом – я совсем забылся из-за любви к Виктору; считал, что моё состояние напрямую зависит от моих мыслей. Не замечал, что со мной происходит из-за душевной боли; сам глушил в себе рассудок… Пока мы добирались до больницы, от плохого самочувствия я отключился ещё на середине пути. Видя, что мне становится хуже, Виктор прибавляет скорость перед тем, как я лишился чувств и окончательно потерял сознание. Это последнее, что я смог запомнить в этот день...

***

Прошло два дня, и за всё это время я не покидал больничных стен. Сейчас, лежа в палате, я пытаюсь вспомнить о случившемся, но поскольку это не помогало, мне ничего не остаётся кроме как принять то, что рассказал мне Виктор. Когда мы доехали до больницы, он вытащил меня из машины и немедля направился к дежурному врачу, после чего я оказался в отделе госпитализации и мне оказали медицинскую помощь. Уже к тому моменту меня лихорадило – температура поднималась слишком быстро. Я задыхался от нехватки воздуха, поэтому в первую очередь мне сделали ингаляцию. Я несколько раз приходил в себя, затем снова отключался, но я совершенно этого не помню. После стационара и общей терапии врачи предположили, что у меня легочная эмболия. Услышав это, Виктор не на шутку испугался – он и предположить не смел, что всё может быть настолько серьёзно. Всё это время он не находил себе места и ждал результаты моих анализов, надеясь на лучшее. А когда врачи узнали о переохлаждении, они и вовсе поставили своё предположение под сомнение. Мой диагноз – пневмония средней тяжести. Я был на той стадии, когда средняя степень этого заболевания в любой момент могла перерасти в тяжёлую, что само по себе могло оказать угрозу для жизни. Поэтому было принято решение незамедлительно и безоговорочно положить меня в больницу под наблюдение специалистов. Холодный воздух, которым я ежедневно дышал на катке, развивал во мне болезнь, отчего я стал задыхаться и страдать от сильной боли в грудной клетке. Но сейчас, после ингаляции, я чувствую, как мне стало немного легче. Теперь, чтобы вылечиться окончательно и дышать полной грудью, мне нужно выполнять два простых правила – соблюдать постельный режим и пить антибиотики. Поначалу, и первое и второе я делать отказывался. Постельный режим означал отказ от тренировок и подготовки к этапу Гран-При, которых и без того оставалось очень мало. А лекарства принимать противился по той причине, что их было слишком много – я боялся, что в одном из них могут оказаться запрещённые для меня препараты – допинг. Виктор предупредил моего лечащего врача о том, что я спортсмен и тот пообещал подобрать комплекс лечения максимально соответствующему моему статусу. Постепенно я стал замечать и положительные стороны от пребывания в больнице. Во-первых, я реже вижу Виктора. Находиться рядом с ним мне тяжелее, чем без него, и если в его присутствии моё сердце обливается кровью, то на данный момент я всего лишь испытываю тоску. Конечно же, он старается навещать меня каждый день, но скоро закончится и это, поскольку уже завтра он должен будет улететь в Японию, чтобы подготовить Кацуки к предстоящим соревнованиям. А, во-вторых, под присмотром квалифицированных врачей я быстрее встану на ноги и, будучи совершенно здоровым, продолжу тренироваться, отдавая этому все силы и время. До соревнований остаётся меньше двух месяцев, и как назло я попадаю в первый этап. Хорошо только то, что началом Гран-При оказался кубок Ростелеком и проходить он будет, как и в прошлом году, непосредственно здесь, в Москве. Не придётся тратить время на перелёты. К слову о прошлом годе – вторым этапом для меня вновь стала Скейт Канада. Но на этот раз не Ванкувер предоставляет ледовую арену, а канадский город Лондон. То, что я попал именно на этот этап, тоже не есть хорошо, поскольку он является вторым этапом Гран-При и следует сразу за кубком Ростелекома. У меня будет не так много времени, чтобы подготовиться ко второму этапу. А до финала (если, конечно, я пройду) наоборот, его окажется слишком много и это может меня сильно отвлечь. В прошлом году моя нагрузка была более сбалансирована, чем в этом. Интересно, этому японскому поросёнку так же не повезло? От любопытства я беру с прикроватной тумбы телефон и открываю распределение. «Чёртова жеребьёвка…» - от недовольства сжимаю я в руке мобильник.

Кацуки Юри: Этап номер один – «кубок Ростелеком»; этап номер четыре – «Трофе де Франс».

Откинувшись на подушку, я тяжело вздыхаю. Кацуки в первом этапе… Это может означать то, что Виктор будет тренировать его в Японии вплоть до Гран-При. Какие-то два месяца, даже меньше – а для меня это целая вечность. Пока он здесь, я могу в любой момент позвонить ему – стоит мне только захотеть – и он придёт. А когда улетит? Надеюсь, от тоски я не сорвусь с места и не полечу за ним следом, как в первый раз… Я вновь гляжу на экран телефона; пролистываю вниз, смотря, кто и в каких этапах будет принимать участие. Я единственный кого распределили в два этапа подряд?

Жан-Жак Лерой: Этап номер один – «кубок Ростелеком»; этап номер два – «Скейт Канада».

- Что? – уже вслух высказываюсь я, - Джей-Джей тоже? В какой-то момент, по непонятной для меня причине, мне захотелось его увидеть. Я не слышал о нём с тех самых пор, как видел в последний раз. Продолжая смотреть на телефон, я сжимаю его обеими руками. До чего же глупо – даже позвонить не могу, поскольку номера его не знаю… Хах, неужели б и вправду позвонил? Я ухмыляюсь самому себе. Помнится, я ненавидел его ещё весной. Действительно, с чего бы мне ему звонить? Чтобы услышать его голос? Ну, для этого в мобильнике есть плей-лист с его песнями. Наклонившись к тумбе, я достаю наушники из ящика, подключаю их к телефону, вставляю в уши и открываю список композиций… Да, его голос и впрямь успокаивает. Я уже и забыл, что минуту назад переживал из-за отъезда Виктора. Сразу становится спокойно на душе. Раньше я Лероя и слушать не мог, поскольку он сильно раздражал своей болтовнёй, а сейчас я с лёгкостью прослушиваю с десяток его песен за раз. И когда это началось? Даже предположить не могу. Расслабившись, я прикрываю глаза, не замечая, как на лице появляется лёгкая улыбка.

***

Над Москвой сгустились мрачные тучи. Я смотрю в окно и слушаю, как капли дождя ударяются об стеклянную поверхность, а затем быстро стекают вниз, вырисовывая влажные узорчатые линии. Не смотря на то, что в столице лил осенний дождь, на улице было так же тепло, как и летом. Вчера я весь день провёл в одиночестве, Виктор так и не явился меня навестить. Должно быть, он готовился к отъезду. Чувствую, что и сегодня я пробуду один в пустой палате. Интересно, на какое время он решил взять билет до Японии? Мои мысли прерывает тихий стук в дверь, и я оборачиваюсь. В палату заходит дежурная медсестра лет двадцати восьми, в руках у неё большая плетёная корзина с разными фруктами, сладостями и какой-то толстой багровой книгой. - Добрый день, - приветливо улыбается она, подходя ближе, - Как ваше самочувствие? - Лучше не бывает… - смотря куда-то в сторону, безразлично бубню я под нос, а затем добавляю, как бы извиняясь за настроение, - То есть, с каждым днём всё лучше и лучше. - Замечательно. Если так будет продолжаться и дальше, то уже через неделю вас могут выписать. А может даже и раньше, - ставит она корзину на тумбу и заправляет за ухо выбившуюся из хвоста рыжую прядь волос, - Это вам. Просили передать, и пожелать скорейшего выздоровления. Я оглядываю корзину, а затем вновь смотрю на девушку. - От кого? – спрашиваю я, предполагая, что от какой-нибудь поклонницы. Новость о том, что я оказался в больнице, быстро разлетелась по столице и заполонила интернет, когда какая-то невменяемая фанатка случайно увидела меня в коридоре. О́ру было на весь этаж, она даже расплакалась, что меня очень сильно поразило. Надо же быть такой впечатлительной… - К сожалению, не имею понятия, - отвечает медсестра, - Меня не было на месте, когда передали корзину, но я могу узнать у дежурной санитарки. Вроде, от какого-то мужчины. - Нет, не нужно, - слыша последнее, тут же отвечаю я, жестом показывая, что в этом нет необходимости. Раз от мужчины, то точно от Виктора. Больше некому. Видимо не оставляет попыток подбодрить меня. Уточнив, не нуждаюсь ли я в чём-нибудь, медсестра покидает палату, а я опускаюсь на кровать. Лежа на боку, я смотрю на корзину. Зачем вообще всё это? Он мог бы просто позвонить. Отвернувшись, чтобы не видеть презент, я вновь уставился в окно, но не проходит и двух минут, как я снова усаживаюсь на кровати. Гляжу на корзину, отвожу взгляд, снова смотрю, опускаю глаза… Наконец, вздохнув, я всё же вытаскиваю из корзины книгу и разглядываю обложку. - «Птица без крыла», - читаю я название и морщусь, - Это что, какая-то проза? Я никогда не увлекался чтением книг – как-то не до этого, когда ты с утра до ночи только и делаешь, что рассекаешь лёд. Но сейчас, понимая, что от скуки я скоро полезу на стену, книга даже очень кстати. Я думаю, о том, что Виктор решил таким образом попрощаться перед отъездом. Ведь после того случая, когда он потерял голову из-за лихорадки, а я в свою очередь чуть не лишился здравого смысла, я стараюсь говорить с ним как можно меньше. Если подобное повторится, боюсь, я не выдержу второго раза. Но сейчас, понимая, что возможно он в этот момент находится в аэропорту, я панически хватаюсь за телефон и набираю его номер. - Юрио! – слышу я радостный голос Виктора сразу же после первого гудка; он рад тому, что впервые за долгое время я сам решил выйти на контакт, отчего отвечает на звонок почти моментально, - Как я рад твоему звонку! Всё в порядке? Я вспоминаю, на какой срок он по идее должен улететь, отчего мысль о разлуке крепко заседает у меня в голове. «Не уезжай, не уезжай, не уезжай…» Слова застряли в горле, и чтобы Виктор не слышал моего сдавленного дыхания, я закрываю рот рукой. - Ты уже в аэропорту? – стараясь говорить как можно ровнее, задаю я вопрос. Я не знаю, что лучше – позволить ему уехать тренировать Кацуки, а самому страдать от долгой разлуки или удержать возле себя и чувствовать, как сердце обливается кровью, стоит мне только на него взглянуть. - В аэропорту? – чуть помедлив, переспрашивает Никифоров, - С чего ты взял, что я в аэропорту? Вообще-то, я собирался тебя сегодня навестить. - Зачем? – не понимаю я, снова уставившись на книгу, - Разве ты не передал корзину фруктов, поскольку не сможешь приехать? Ты же говорил о том, что планировал отъезд на сегодняшнее число… - Корзину фруктов? – не понимает он, - Я ничего не передавал. - Не передавал? – хмурюсь я от негодования, и чувствую как быстро отступает паника, - Фрукты, книга… Это не ты? - Нет, Юрио. Ты же знаешь, всё, что надо я принесу лично. Может это Яков или ещё кто? Я открываю форзац, и из него выпадает небольшая блокнотная карточка, которую я тут же беру в руки. На ней написана всего одна фраза, которая полностью меня обескураживает.

«Get well soon»*

- Get well soon? – хмурюсь я, и бубню себе под нос, - Почему на английском? - Что? Я оборачиваю карточку, смотря, не написано ли что-нибудь ещё с обратной стороны, затем вновь смотрю на аккуратный ровный подчерк. Отложив её в сторону, я снимаю обложку с книги и вижу, что название так же написано по-английски. Пролистываю саму книгу – текст тоже на английском языке. - Юрио? – зовёт меня Никифоров; но я продолжаю молчать, размышляя об этом. По его голосу я понимаю, что он забеспокоился – только он обрадовался, что я позвонил ему по собственной инициативе, как я снова перестаю что-либо говорить. «Зачем кому-то передавать мне книгу на англ…» - вдруг меня осенило, отчего мысль обрывается. - Юрио? – вновь слышу я Виктора, - Что-то не так? Но я не отвечаю. Позабыв обо всём на свете, я бросаю книгу на кровать и вскакиваю с постели. Быстро обувшись в слипоны, я спешно выхожу в коридор, продолжая держать телефон в руке и натягивать на себя тонкую кофту. Спешно спускаюсь на первый этаж и подхожу к дежурному посту. За стойкой сидит медсестра, которая принесла мне корзину и санитарка, по виду чуть старше Милы. - Как выглядел тот, кто принёс корзину? – приближаясь, на ходу спрашиваю я и кладу руки на стойку. Обе девушки переглянулись от неожиданности, после чего одна напоминает другой. - Корзина с фруктами для тридцать четвёртой палаты. Ты сказала, что её просил передать какой-то мужчина. - А, Юрий Плисецкий, верно? – узнав во мне фигуриста, санитарка тут же мило заулыбалась, переведя на меня взгляд, - Точнее это был молодой парень…На вид, лет двадцать. Высокий, смуглый… тёмные волосы… - Как его звали? – наклоняюсь я чуть ближе, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. - Он не представился, - качает головой санитарка, - Он на английском говорил. Видимо иностранец… Этого было достаточно. Теперь у меня не оставалось сомнений. «Джей-Джей…» Неужели он здесь, в Москве? Но почему? До кубка Ростелеком ещё уйма времени. Зачем ему приезжать задолго до начала этапа? Только сейчас я осознаю, что всё ещё держу в руках телефон и со страхом прикладываю его к уху. - Виктор? – неуверенно зову я его. После напряжённого молчания с его стороны, я слышу короткие гудки. «Он всё слышал…» Я тяжело вздыхаю, опуская телефон, и отстраняюсь от стойки. - Вам лучше вернуться в палату… - мягко просит меня медсестра, и я решаю последовать её совету. Перед тем как уйти я оборачиваюсь на главный вход, до сих пор не веря в то, что Джей-Джей действительно мог быть здесь всего пять минут назад…

***

Я разрываюсь. Мне тяжело без Виктора – тяжело рядом с ним… Смотрит ли он на меня или же даёт мне время побыть одному – всё невыносимо. Не могу выбросить Джей-Джея из головы. Не могу найти себе места. Как только думаю о том, что сейчас он может быть в Москве… внутри всё будто переворачивается. Я попросил медсестру никого ко мне не впускать и ничего больше не передавать. Чтобы ни Виктор, ни Джей-Джей не могли более напоминать о своём существовании. Я отключил телефон, чтобы не знать, когда Виктор решит улететь в Японию (ведь дату отъезда он мне так и не сообщил), и чтобы не было соблазна вновь открыть злосчастный плей-лист с песнями канадского Короля. Единственным человеком, которому я позволил меня навещать – был дедушка. Он был вместо любого лекарства. Рядом с ним я забывал обо всём. Жаль, что ненадолго… Остальное же время я проводил с багровой книгой в руке. Наступило шестнадцатое число – день выписки. Но даже в этот день я не соизволил об этом кому-либо сообщить. Я был полностью здоров. Ну, как полностью? Физически уж точно. А морально? Очень в этом сомневаюсь... Я решил, что первым делом мне стоит зайти домой, к Виктору, и оставить вещи – я уверен, он уже в Японии, так что квартира не будет особо отличаться от больничной палаты. Затем мне следует позвонить Якову и сообщить о своём выздоровлении – тренировки не заставят себя ждать. Находясь на пороге, я ищу в кармане ключи, одной рукой придерживая рюкзак и несколько пакетов. Наконец, достав звенящую связку, я отпираю входную дверь, захожу в квартиру и… что-то большое и мохнатое сбивает меня с ног, отчего из рук выскальзывают все вещи. - Маккачин? – не сразу сообразив, смотрю я на слюнявого пса, который неимоверно активно пытается облизать мне лицо. Откуда он вообще здесь?! - Маккачин, перестань! – кто-то говорит ему и оттаскивает от меня наглую собаку, - Хватит, угомонись. Он же тебе не булочки. Я поднимаю глаза, с удивлением уставившись на своего «спасителя». - Котлета?! - Ах, привет, Юрио… - Кацуки растянулся в приветливой улыбке, придерживая пса. Присев на корточки, он привлекает внимание Маккачина, отчего тот оборачивается к нему, радостно помахивая хвостом. - Не думал тебя сегодня увидеть. Виктор сказал мне, что ты лежишь в больнице. Тебя уже выписали? - Какого чёрта ты здесь?! - продолжая лежать на полу, в упор смотрю я на японца. Маккачин отходит от него, и теперь уже он полностью переключает на меня своё внимание. - Я прилетел сегодня утром. Виктор встретил меня в аэропорту и привёз к себе домой. Он хотел тебе сообщить, но твой телефон выключен. Я ещё секунду растерянно гляжу на него, а затем, чувствуя, как внутри что-то закипает, встаю с пола. - Что ты здесь забыл?! Вали обратно в свою страну! – сердито кидаю я ему, поднимая пакеты и поправляя рюкзак, который всё ещё свисает с плеча, - До кубка Ростелеком чуть больше месяца. - Я знаю, - говорит он мне, поднимаясь следом, - До этого момента я буду тренироваться здесь, в Москве. Чего?! Он шутит?! Почему именно здесь?! Виктор разве не должен был улететь в Японию, как и планировал? Он издевается надо мной?! Что вообще происходит?! - Виктор сам тебе всё объяснит, - разводит он руками, - Как только вернётся из магазина. То есть, сейчас мы с Кацуки одни в квартире? Что ж, по крайней мере, я могу не сдерживать себя – мало того, что он всё знает обо мне с Виктором и о Джей-Джее, так он ещё и решил, что имеет право являться сюда без предупреждения. Все чувства смешались воедино – злость, стыд и что-то ещё… Что-то, что я пока не могу разобрать. Я опускаю глаза, чувствуя, как эмоции захлёстывают меня с головой. - Да какого чёрта?! – выкрикиваю я от злобы, отчего улыбка Юри тут же пропадает с лица, - Тебе известно, что я сейчас живу здесь?! - Юрио, я… - испугавшись моего вопроса, он смотрит на меня с волнением, - Да… Мне Виктор сказал, но… - И ты думаешь, что можешь заявиться сюда без предупреждения?! – продолжаю я на него кричать. По рефлексу Юри выставляет руки перед собой, в качестве защиты и отступает на шаг назад. От моих криков Маккачин нервно топчется на месте, рядом с японцем. - Мы пытались связаться с тобой, но ты… - Да к чёрту, что вы пытались! – наступаю я на него, тем самым заставляя его переместиться из прихожей в гостиную, - Мне нет до этого никакого дела! Бросив рюкзак на пол, я быстро прохожу мимо Кацуки, направляясь в комнату. Он явно не понимал, почему я набросился на него, но своих попыток меня успокоить он не оставлял. - Юрио, ты злишься потому, что не рад меня видеть или дело в другом? – нерешительно следует он за мной, - Ты злишься от того, что мы тебя не предупредили? Я кидаю пакеты рядом с кроватью и прячу руки в карманы узких брюк. - А я должен как-то иначе реагировать?! – оборачиваюсь я на него, зло огрызаясь, - Смысл спрашивать, если ты и так в курсе всего, что творится в моей ёбанной жизни?! Он ещё пару секунд смотрит на меня с непониманием. - Я, правда, не знаю, почему ты злишься… - вдруг до него доходит смысл моей последней фразы, отчего его глаза расширяются от испуга. Меньше всего я бы хотел видеть сейчас Кацуки. Лучше бы Виктор уехал, как и планировал. А теперь придётся наблюдать за тем, как эти двое проводят время вместе за тренировками. - Юрио… Так тебе известно, что… - застывает он на месте, затаив дыхание и с трудом сглатывая. - Да, мне всё известно, - хмурюсь я, немного поубавив пыл, - Я слышал, как Виктор всё тебе рассказал. Юри отводит взгляд, не зная, как себя вести. Он не ожидал такого поворота. Нервно смотря по сторонам, Кацуки снова поднимает на меня свои карие глаза. - А, что именно ты слышал? – осторожно спрашивает он меня. - Не делай вид, что не понимаешь! – рявкаю я на него, - Я слышал всё! Я знаю, что тебе известно о моих чувствах к Виктору; о том, что Джей-Джей заставил меня лечь под него; о том, что…! - В каком смысле «лечь под него»? – неожиданно перебивает меня японец, изумляясь ещё больше. На секунду мне кажется, что я сейчас вспыхну, как спичка, и открываю рот, чтобы вновь наорать на бестолкового поросёнка. Но видя, насколько неподдельны его эмоции, я хмурюсь от негодования. - Почему ты спрашиваешь? Виктор же тебе говорил о Джей-Джее. Я чувствую, как сердце уходит в пятки. - Он говорил… Он говорил, что Джей-Джей в тебя влюблён… А о том, что он… я слышу впервые об этом… Это правда? Какой же я идиот! Кацуки, оказывается, ничего не знал! А я взял и ляпнул в порыве злости! - Твою мать… - чувствуя резкий упадок сил, ругаюсь я на русском и отворачиваюсь, прикрывая лицо рукой. Проходит всего пару минут, а такое чувство, будто время тянется до бесконечности. Так, надо успокоиться и взять себя в руки. Надо объяснить ему, что это недоразумение. Авось прокатит… Делая глубокий вдох, я разворачиваюсь к нему лицом, но стоит мне взглянуть на Кацуки, как вся собранность моментально пропадает. - Ты чего ревёшь?! – крайне удивлённо уставился я на него, видя, как он сдерживает себя от всхлипов. Я ожидал любой реакции. Любой – кроме этой. - Юрио, я, правда, не знал… - выдавливает он и уже взахлёб льёт слёзы, всё ещё пытаясь сдерживать себя. Я знал, что Кацуки эмоционален, но я и подумать не мог, что он отреагирует подобным образом… Теперь уже я не знаю, как вести себя в подобной ситуации. Успокаивать? - Хватит реветь! – повышаю я на него тон, стараясь придать голосу твёрдости – выходит не очень, - Теперь это не имеет никакого смысла! Ещё пару секунд Юри шмыгает носом, стараясь успокоиться, а после вытирает слёзы. - Прости, Юрио… – извиняется он за свою слабость, - Я даже и подумать не мог о том, что Джей-Джей… - Хватит, - тихо перебиваю я его, присаживаясь на край кровати, и прикрываю глаза, - Уже прошло. Мне не хочется об этом вспоминать. Чуть согнувшись, я упираюсь локтями в колени и, сцепив пальцы в замок, прикладываю их ко лбу. Ещё какое-то время Кацуки молча смотрит на меня, а затем садится рядом. - По крайней мере, это многое объясняет… - вдруг произносит он, прерывая долгую тишину. Я открываю глаза, посмотрев на японца. - Что объясняет? Он молча смотрит в одну точку перед собой, но от настойчивого взгляда с моей стороны он напрягается и громко выдыхает. - Видимо... придётся тебе рассказать... _________________________ Get well soon* (англ.) – выздоравливай поскорее.