Наемник

      Непривычно Чону по пробуждению было осознавать, что ванная комната занята. Непривычно было и зрелище, когда на кухне ходил кто-то, но никак не сам парень, а девушка. И не какая-нибудь одноразовая, безмозглая, а самая обычная, до безумия мило смущающаяся и не умеющая давать отпор.       Он — помятый, растрепанный, сонный, словно находящийся в состоянии прострации, — до сих пор не верил в происходящее. Тот, кто по ночам марает руки в кровавых делах, сейчас с немой зачарованностью наблюдал за каждым движением Кан — простым, но в тоже время кажущимся таким аккуратным, словно она старательно репетировала одно за другим.       Обыденность этого утра не предвещала ничего хорошего. Все было слишком спокойно — в жизни Чонгука так не бывает. Конечно, он бы с удовольствием продлил эти пока что самые лучшие в его жизни мгновения, когда можно вот так просто разговаривать с кем-то на равных и делиться чем-то, кроме денег.       Нет, конечно, Чон мог в любое время суток и в любом состоянии наведаться к Чимину, излить ему душу и не получить в ответ обвинений, но Лия… Лия привносила своим присутствием умиротворение, которое можно испытывать только рядом с девушкой, и далеко не в физическом плане.       Рядом с обычной девушкой.       Рядом с человеком.       Не пустышкой, не размалеванной куклой.       Чонгук не наивен и не глуп — он прекрасно понимал, что Кан все еще не доверяла ему, и тут даже не сработала бы (и не сработала) его природная обаятельность, от которой девушки готовы были, в прямом смысле слова, падать на колени. Но также он понимал, что Лия вела себя совершенно нормально в сложившейся ситуации — даже лучше, чем могла бы.       Возможно, именно поэтому в Чоне начинала просыпаться некогда спящая серьезность и чувство ответственности за сохранность жизни, а не за ее лишение.       Возможно, именно поэтому он не собирался больше медлить и планировал переходить сразу к самому опасному, самому рискованному, самому безумному, но единственному выгодному действию, которое могло принести как пользу, так и обратное — провал.

* * *

      Лие было жаль Чонгука.       Она уже не думала о том, что несколькими днями ранее чуть не погибла, а после ночевала у убийцы, которого теперь даже называть таковым язык не поворачивался.       Он спас ей жизнь, он рассказал ей свою историю. Пусть и не полностью, но того, чем поделился, было достаточно, чтобы понять:       он один.       Он выбрал эту дорогу не сам. Кан даже не подпускала к мыслям знаменитую фразу про то, что выбор есть всегда и у каждого человека, стоит только набраться сил и захотеть.       Потому что иногда у человека не бывает выбора. Иногда человека заключают в стальные оковы и сажают в ржавую клетку, начиная дрессировать, словно дикого зверя, с кнутом и без пряника, лишая рассудка, всякой морали, понятий хорошего и правильного, оставляя лишь кровожадность, хладнокровность, жестокость. Сила, желание, выносливость — сущий бред. Ломаются все.       Сломать можно всех.       Но в Чонгуке еще жил здравый ум, иначе Лии бы уже давно не было на этом свете. Это и успокаивало девушку, и продолжало пугать, ведь что они будут делать дальше?       Ей казалось, что даже если бы парень и сделал что-нибудь в любой момент, то она бы не удивилась — она видела, как он убил человека прямо у нее на глазах. Так что теперь сможет ее удивить?       Ветер легкими дуновениями оглаживал девичье лицо, пока его обладательница бесстрастно оглядывала достопримечательности небольшого сквера, сидя на скамейке. Они приехали сюда с Чонгуком на машине, а после он высадил ее и попросил немного подождать, не сказав, куда дальше поехал сам.       С одной стороны, Лие было даже нужно побыть одной, чтобы еще раз все обдумать, даже если у нее для этого была выделена целая бессонная ночь; с другой же, думать уже было нечего. Оставалось только доверяться.       Неожиданный хлопок двери автомобиля позади заставил Кан вздрогнуть и обернуться — это был Чон. На лице его острыми чертами проступало недовольство, а отрешенный взгляд выдавал все напряжение.       Юноша медленными, в какой-то степени ленивыми шагами наконец подошел к Лие, даже не поставив машину на сигнализацию, и опустился перед девушкой на корточки, получив ошарашенный взгляд и мгновенную суетливую реакцию.       — Сиди, глупая, — по-доброму усмехнулся Чон, усаживая Кан обратно. — Не думаю, что тебе понравится эта затея, но у нас не остается больше выхода. Я хочу разобраться со всем поскорее, но не только для себя. Я не понимаю, но представляю, какого тебе сейчас…       — Что бы вы ни придумали — я согласна, — обрывает наемника Лия, улавливая промелькнувшее удивление в чужих глазах.       — Ты ведь еще даже не знаешь, на что соглашаешься, солнце…       Чонгук впервые метался между решениями, не зная, что будет правильней. Ему никогда не приходилось ставить какие-то рамки, никогда не приходилось обдумывать последствия и взвешивать варианты, выбирая, какой запачкает больше, а какой — меньше. Сейчас же он был не один, а в руках его буквально лежал хрупкий хрусталь чужой жизни.       Да, верно, хрусталь хрупкий. Неосторожное движение — трещина.       — Я могу тебе верить?

Сомнение — это болезнь. В сомнении можно захлебнуться. Сомнение заставляет дрожать. Сомнение погружает в постоянный кошмарный сон, от которого невозможно очнуться. И потом, когда оно уже переходит грань, ты начинаешь искать выход, искать пределы, через которые можно сбежать от этого недуга.

      Никто не может жить в сомнении вечно. Рано или поздно приходится выбирать.       Либо все.       Либо ничего.       Чон молчал. Старался не прерывать зрительного контакта и как глупый, провинившийся, не выучивший домашнее задание мальчишка молчал, будто проглотил язык, будто облили ледяной водой.       А Лия думала, как опрометчиво было бы поверить глазам, не обратив внимание на голос интуиции, на бесконечные доводы разума и собственные внутренние убеждения.       Опрометчиво, но хотелось.       — Я могу тебе доверять, Чонгук?       Словно разряд тока, паралич, раскат грома в голове и обжигающая печать на внутренней стороне ребер, отдающаяся болью во всем теле при каждом ударе сердца.       Он чувствовал ее.       Чувствовал возлагаемую на него ответственность.       И очнулся лишь тогда, когда услышал тихий девичий всхлип, а после увидел, как одинокая слеза скатилась по бледной щеке.       Кан сдерживала себя из последних сил, чтобы не зарыдать во весь голос, потому что ей было страшно. Ей было действительно страшно и тяжело от осознания, что сейчас, в эти чертовы секунды решалось не просто что-то, а ее будущее, которому в любой момент также мог прийти конец.       Лия закрыла глаза, когда почувствовала, как парень взял ее руку в свои ладони — прикосновение теплое и в тоже время смертельно ледяное. Разум снова кричал: «Беги», а сердце спокойно отзывалось: «Пусть так», и девушка разрывалась на части. Но сомнениям пришел конец, когда слуха коснулся неизбежный приговор, что был подобен клятве, сделке, подписанной кровью:       — Можешь, Лия.       Все.