розовый и бездомный

"всё начинается с завтра, ведь завтра всегда будет новым, пусть даже на миллиметр. всё начинается с завтра, ведь новое завтра может стать именно новым завтра, а не новым завтра в значении старого сегодня. если старое сегодня будет тем новым завтра, на которое ты надеешься, то я буду счастлив".

      Чонгук шёл по горячему потрёпанному кафелю на аналогично потрёпанной улице, встречая не менее потрёпанных людей как внешне, так и внутренне, встречая потрёпанных лишь внутренне и лишь внешне, но не встречая непотрёпанных. Не потрёпанных жизнью; не изнасилованных сессией, не убитых ценами, не украденных временем, не растоптанных другими людьми. Солнце продолжало светить ярко и жгуче, а люди продолжали топтать других, более слабых, а иногда и более сильных, ведь сильные не всегда сильные, а слабые не всегда слабые. Точно также, как огонь называют вечным, зажигая лишь в определённые праздники. Точно также, как неаргументированно верят в Зубную Фею, Деда Мороза или Бога. Точно также, как любовь называют бессмертной, убивая ею себя сильнее, чем целым блоком сигарет за, мать его, каких-то три часа, но Чонгук не курил и не употреблял. Лишь изредка пил, заглушая непонятные звуки в голове рюмкой вина, бутылкой дешёвого пива или, возможно, чем покрепче. На дворе всё та же зима, но, скорее, зима прошлого, нежели настоящего. Снова это прошлое, снова этот холод и снова эти люди, потрёпанные внешне, внутренне. Потрёпанные как угодно, но не непотрёпанные вовсе. И Чонгук не исключение: об этом говорили его губы, руки, глаза и другие немаловажные части тела. Об этом кричало его сердце, но чьё бы там ни было кричащее сердце услышит лишь пустота, потому что внешне этот крик аналогичен пустоте — он и есть, его и нет. Неприятное зрелище. Признайтесь; каждый из Вас хочет спасательный жилет в виде объятий, молча снаружи, вопя внутри, надеясь на этот самый жилет круглосуточно и отчаянно, как может надеяться самый грустный, но самый преданный.       Мы всё ещё в прошлом, а Чонгук всё ещё надеется на спасательный жилет в виде объятий точно также, как Вы. Он подходит к небольшому бару, изучает его внешний вид, который, как оказывается позже, идеально подходит юноше. Нет, бар не красивый или изящный, напротив, ободранный и дешёвый. Юноша улыбается и открывает до ужаса скрипящую дверь; внутри небольшого помещения большое скопление людей, потрёпанных внешне и внутренне, слабых и сильных, разных и одинаковых. Они смешивают все виды алкоголя, запивают жадно, смеются громко и плачут тихо. Чонгук садится возле барной стойки и заказывает банальную кружку пива. Несмотря на юную внешность, бармен не требует паспорта, а лишь дружелюбно улыбается и наливает. Чон делает первый глоток, долгий, протяжный и глубокий, и со знакомым айщ ударяет кружкой о деревянную поверхность стола, секунду смотрит в никуда и, придя в себя, просит добавки, хотя пива осталось больше половины, но бармен продолжает дружелюбно улыбаться и, не возражая, наливает очередную порцию спиртного.       Пока массивный мужчина танцует странный танец на шесте, чтобы повеселить потрёпанную публику и сделать менее потрёпанной, аналогично потрёпанный Чонгук становится менее, опьянев не только морально, но и физически, тыча пальцем в этого самого мужика, хохоча громко, не плача даже тихо, потому что сил хватает только смеяться, смеяться и ещё раз смеяться, и выпивать залпом одну за другой, так, что после третьей уже со скидкой, а после пятой — бесплатно. Под крики аналогично пьяных и менее потрёпанных, Чонгук забывается настолько, что совершенно не замечает нежного взгляда в свою сторону от человека пола мужского и внешности смазливой, в голубом свитшоте, в рваных джинсах, с манящими глазами и с чарующей улыбкой. Кажется, он любуется Чоном уже не полчаса и даже не час, точно знает количество выпитого спиртного, сколько нужно платить и сколько не нужно, и даже как зовут того самого ротвейлера, сопящего в прихожей, — Вейлер. К слову, достаточно оригинально. — Я тебе говорю, с-сук-ка ты бл... и что, если не цело-влся?! — мямлил он, запинаясь, то ли бармену, то ли тому самому парню, сидящему рядом, но взгляд устремлён в пустоту, глаза опухли, а веки слегка опустились, как это принято у пьяниц. — А она говорит, чт-то я... неуда-а-чник-к... — он со всей силой ударяет кружкой о стол, прося очередной добавки. — Да я, бля-ять, ах-хуен-н-но целуюсь, женщ-щина!       Чонгук тихонько поворачивается на три часа, постепенно замечая парня в рваных джинсах, постепенно переводя взгляд прямиком в изумрудные глаза (зелёные линзы) и постепенно влюбляясь в них. — Ты! — Чон бестактно тычет указательным пальцем в незнакомца. — Я! — отвечает незнакомец, смеясь.       Но смех его прерывается спустя долю секунды, когда Чонгук неожиданно для всех и даже для себя набрасывается на него, пытаясь имитировать хороший поцелуй, походивший на плохой, ужасный и отвратительный — на какой угодно, не связанный с хорошим. А окружающие не имеют ничего против этого; они приятельски смеются, делают очередной глоток, покуривают марихуану, продолжают любоваться массивным мужиком, всё также по-дурацки танцующим на шесте. — Погоди-погоди! — останавливает его незнакомец. — Ч-че? — шипит Чонгук. — Не нравится? — Хм... — хмыкает юноша и задумчиво чешет висок. — Закрой глаза. — З-зачем? — Чонгук полностью в стельку и удивляется не тому, что сосётся с парнем, а тому, что его попросили закрыть глаза. — Ну закрой.       Незнакомец соблазняет ничего не соображающего юношу, поэтому глаза мгновенно закрываются, а губы спустя долю секунды чувствуют что-то приятное и мягкое, постепенно прильнувшее к ним, становящееся более жадным и мокрым. Да, этот чёртов поцелуй явно отличался от предыдущего, если предыдущий, конечно, являлся таковым. Не осознавая толком, как и что делает, Чонгук доверился какому-то парню, сидящему подле него, сосущемуся с ним, делающему это с особенной страстью, делающему это чертовски хорошо. Кто-то посвистывает, кто-то продолжает смеяться, а кто-то всё также пялится на мужика на шесте, ожидая падения этого самого шеста и этого самого мужика с него, но сосущимся парням наплевать на время, место, обстоятельства и, в первую очередь, наплевать на потрёпанных людей. Сейчас существует только поцелуй, приятный, первый, с парнем. Первый, с парнем, в пятнадцать. В пятнадцать, в прошлом. Поцелуй, сохранившийся в сознании навсегда. Поцелуй, не единственный с другими, но единственный с парнем. Единственный с парнем до вчерашнего дня, конечно.       Черты лица незнакомца были забыты, покинуты, смыты и вычеркнуты. Они просто исчезли, а прошлое не хотело что-то показывать, поэтому Чонгук помнил лишь рваные джинсы, голубой свитшот, зелёные линзы и чарующую улыбку. Помнил и помнит до сих пор, но теперь не припоминая, а чётко различая в сидящей перед собой фигуре того самого незнакомца, также известного, как розовый Чимин, который недавно принял душ и который приглашает бездомного Чонгука принять его снова, но уже вместе, дольше, с приятным бонусом и водой намного теплее, чем вчера. Этот розовый Чимин и эта его улыбка, явно знающие о прошлом ещё до того, как они провели вчерашний день, до сих пор помнящие вкус алых губ, блеск опухших глаз, учащённое дыхание. Помнящие степень опьянения, приятный неопытный поцелуй с за километр несущим перегаром и забавные танцующие фразочки.       Возможно, эти двое связаны той самой неразрывной нитью судьбы, или, быть может, Вы поспорите, полагая, что всё то, что произошло в прошлом и происходит в настоящем — банальное совпадение? Ведь прошлое сводило их единожды и, видимо, сговорилось с настоящим, чтобы очередной раз посмеяться. Ведь прошлое связывает их хорошим поцелуем, а настоящее — не менее хорошим отсосом. Ведь этот розовый Чимин сидит на краю постели так близко, продолжает растворяться в ангельской улыбке так нежно, водить пальцами по кубикам так ласково и приятно, предлагать клубничное пирожное снова и снова, но Чонгуку сейчас не до сладкого; он только-только осознал, что, кажется, встретил того самого парня в узких джинсах и зеленых линзах, о котором думал в прошлом не день и даже не два, не помня ни лица, ни голоса, но отчетливо прокручивая в голове эту чертову улыбку, которую, увидев однажды, узнает сразу. Так и произошло, несмотря на то, что понял он это спустя день.

- - -

      Мы в самом что ни на есть настоящем, в котором Чонгук всё ещё надеется на спасательный жилет в виде объятий точно также, как Вы. Мы в настоящем бездомного Чонгука, размышляющего о насущном и не очень, страдающего больше, чем часто, пахнущего клубникой, вспоминающего о банальном счастье прошлого — первом поцелуе в баре в пятнадцать с каким-то незнакомцем, который в последствии станет тем самым спасательным жилетом, как показалось Чонгуку что тогда, что сейчас — и, уверяю вас, я молю Бога о том, чтобы это было так.       Когда за окном метель, когда гнусное прошлое практически стёрто, а черновик заменяется чистовиком, когда вместо "Жри песок" сладкое "Хочешь клубничное пирожное?", когда поцелуй в макушку вместо толчков в стену и когда старое сегодня становится таким же прекрасным, как новое завтра с розовым Чимином и тапочками с мишками, парными, как выясняется позже, также как на вешалке висят парные халаты, а в холодильнике располагаются парные клубничные пирожные, будто судьба с самого начала точно знала, что случится совсем скоро. Спросите, почему? Да потому что: — Ты?! — Я!!