what does not kill us

Он теряется в переулках и растворяется меж фонарных столбов под солнцем — так уж получается. Что получается, он так и не знает и знать не хочет совсем, но он немного любит врать самому себе и втираться в пустые-полные города миллионами теней по асфальтированным дорогам. Каждый город, что остался позади, блещет неоном по ночам и кое-как детскими надеждами в полдень, и Тодороки этого не хватает. Не хватает всего, что можно было бы подставить под категорию "хватать". В неё входят с миллиард вещей, и всего Тодороки мало-мало-мало, потому что за спиной сотни городов и километры разбитых дорог с венками на резких поворотах — и иногда он давит на газ сильнее, чтобы кто-нибудь оставил подобный и ему. Потому что оставили ему лишь его, переломленного по хребту и с пустыми мыслями. И огромной вклейкой, распечатанной на старом, полуразваливающемся принтере — он не помнит ни слова с неё, не знает ни диагноза, ни цикла болезни, если он вообще есть. Да и не уверен, что болезнь вообще есть. Шестой год он не вбивается головой в руль, обуглившись о фонарные столбы, и лёгкие не гложет. Не замыкает ничего, кроме печали на кончиках пальцев. Потому что он ничего не оставит миру — мир ничего не подарил ему, чтобы было что-то, что можно оставить. Наверное, у него та болезнь, при которой хочется думать днями напролёт о смысле жизни и высоких вопросах с пятого курса на философском. Или та, где с лёгкостью можно вкатить машину на двухсот километрах в час в ближайшее дерево и ни о чём не переживать — возможно, обе сразу. Тодороки просто... Просто что? Тодороки. Он не сможет никогда описать себя — перечислит основные свои качества, пару достоинств и миллион недостатков, замолчит свою историю меж страниц паспорта и никогда о ней не вспомнит — незачем. Паспорт давно служит подставкой под кофе в разных забегаловках — ему не хочется соваться в центры городов, потому что там живо и полно и красиво и людно и живоживоживо, но всё равно суётся — ближе к ночи прошагивает медленно по улицам, оглядываясь по сторонам. Летом темнеет поздно, летом и ночь почти день, поэтому в десять он просто проходится по центральной улице — горит в неоне, как облитая бензином около спички, сияет разноцветными огнями, от которых режет глаза, остаётся за рёбрами одинокими людьми на пустых скамейках. — В-вы выглядите грустным, — Тодороки даже не замечает, как кто-то появляется рядом. — Ты увидел это со спины? — У вас кофе остыл, а вы не сделали ни глотка. Тодороки почему-то хочется улыбнуться. Не глядеть на пустые скамейки, безобразные и сырые. Не хочет глядеть на разноцветные пёстрые вывески и мельтешащие картинки на телеэкранах, подвешенных под крышами небоскрёбов. Тодороки хочется... Хочется что? — Мы можем сходить за новым.