what does not kill us

После полуночи тишина рвётся под крошечными пальчиками. Тут-тук стучит ливень по стеклу, тут-тук стучит кто-то в дверь. Тодороки нужно лишь чуть поёрзать в кровати — она ужасно скрипит, трещит и, кажется, скоро сломается, — чтобы дверь открылась. Тени подползают к маленькому силуэту, раскрывая беззубые пасти, но молния за окном спугивает их в мгновение ока. Тодороки просто отодвигается на край, убирая одеяло. Маленькое ночное чудовище за несколько секунд переползает через него. У маленького ночного чудовища улыбка подобна нейтронной звезде. У маленького ночного чудовища всё тельце в шрамиках, потому что ему не повезло оказаться здесь. Маленький ночной монстр запрещает защищать себя, чувствуя себя виноватым за собственное существование. Тодороки не понимает. Не понимает ни его, ни мотивов, ни смысла чего-либо. Вообще. Не понимает, зачем просыпается каждый чёртов день на этой скрипящей кровати. Зачем просыпается сотни раз за ночь, потому что у мальчишки одеяло сползает с ног. Не понимает, какого чёрта такой жалкий. Не мальчишка. Мальчишке всего семь, мальчишку зовут Изуку, мальчишку нужно защищать, встать перед ним непробиваемой стеной и отпугивать ночные кошмары, подобные чёрным теням птиц, осыпающихся пеплом с крыш. Мальчишка, миленький мальчик Изуку, без золотых монеток, вскрывающихся морей и крестов за спиной, не прячется от пепла. Не закрывает ладошками голову, не закрывает глазки, чтобы не щипало детским шампунем, не красит зелёнкой коленки, испещрённые множеством тоненьких корост. У Тодороки руки тоже в коростах. Костяшки пальцев, в основном. И совсем не за то, что надо. Мальчишка не позволяет себя защищать, потому что сильный. А Тодороки жалкий. Тодороки уже за пятнадцать, у Тодороки невскрытая пачка сигарет и скрипящая кровать. Сигареты он никогда не откроет. И скрипящая кровать останется с ним во снах ещё надолго. Так уж выходит, он ещё маленький. Вот только Изуку крошечный, Изуку нужна защита, Изуку нужна стена-стена-стена, чтобы никто близко не подобрался, не укусил, не сломал пальцы, не залил не-детский шампунь в глазки. Тодороки же может просто натягивать одеяло по самые уши, обнимая маленькое ночное чудовище, пробирающееся к нему каждую ночь. Такие уж тут правила — унижай или будь униженным. У Тодороки сбиты костяшки пальцев. У Изуку разбиты коленки и локти саднят. И глазки красные, потому что не-детский шампунь щиплет, как ни пытайся отмыть. — Доброй ночи, Шото-чан! У него голос тоненький-тоненький. Ночному маленькому чудовищу только семь и улыбка его подобна нейтронной звезде — и молнии за окном просто тухнут, освобождая чёрные беззубые пасти теней. Тодороки — одна из них. И пасть его — руки, покрытые коростами от шрамов. Руки, натягивающие одеяло по самую макушку, прижимающие к себе. Изуку бегает к нему каждую ночь, чтобы сказать: — Доброй ночи, Шото-чан! и уткнуться носом ему в плечо, оплетая ногами, как толстыми верёвками. Тодороки никогда не отвечает. И не желает доброй ночи. И не говорит, что хочет защитить его, но боится. — Загадай желание. Изуку дёргается, разлепляя красные глазки и потирая их ладошками. — А так разве можно? — За окном звезда упала. — То яркое жёлтое пятнышко на несколько секунд, да? — Да, — которое никогда не сравнится с улыбкой маленького мальчика, съедаемого тенями-руками-чужими-страхами. — Тогда... я хочу, чтобы Шо-чан был счастлив! А ты что загадал? Тодороки — одна из теней. Плавится в чужой улыбке, подтираясь пятнадцатью на целый ноль. Тодороки — одна из теней, пропадающих, как небеса разверзаются жёлтым заревом к утру, когда нужно быть стеной, а не целовать мальчишку в лоб, желая удачного дня. — Чтобы я смог забрать тебя отсюда. Его красные от слёзок и не-детского шампуня глазки почти слипаются, но он всё равно улыбается. Тени в свете разъедаются подобно краске. Тодороки хочет поселиться под солнцем, но не исчезать. Остаться стеной, чёрной, неприступной, но под солнцем. Вознестись к горизонту, чтобы не позволять бледным лучам достигать земли. У Изуку разбиты коленки и локти саднят. И ноги гудят, потому что прыгает-прыгает целый день, пытаясь взобраться ему на спину. Как на стену. У Тодороки сбиты костяшки пальцев. И руки все в коростах от шрамов. Совсем не за то, что раньше.