Я ненавижу тебя.

Небольшая, сравнительно, комната. Белая, местами треснувшая, плитка. Обшарпанный потолок. Небольшая дыра в стене, дающая возможность пробиваться в палату траве и небольшому кустику полевых ромашек . Открытое окно, старая деревянная рама, краска на ней давно облупилась. Тонкие струйки дыма от папиросы развевает июльский ветер. Высокий, светловолосый парень, в красноармейской форме. Его рука, держащая папиросу, немного дергается. Дым становится в горле, подташнивает. Конечно, Союз ведь не курит, точнее не курил, со Сталинградской битвы. Недокуренная папироска улетает в окно. Сняв кожаную перчатку, провести бледной рукой по алому знамени, которое занимает немалую часть северной стены. Прошептав что-то самому себе или же флагу, крепко ухватился за край, будто ноги не держат, и требуется поддержка. Поддержка? Самому становится смешно, на лице появляется грустная улыбка. Рука опускается на старый, но крепкий деревянный шкафчик, забитый различным хламом: газетами, документами, водкой, какими-то медикаментами, бытовыми мелочами. Оттолкнувшись от него рукой, дойти до койки. Обычная больничная койка, жестковата, правда, но ему не привыкать. Сколько он здесь? Точно больше двадцати лет, за такое время, ко всему привыкнешь. Вечно ноющее тело опускается на койку. Ноги свисают с железной невысокой спинки, его кирзовые сапоги, как и раньше, начищены до блеска, привычка. Руки сложены на груди. Так каждый день и проходит. Он, словно, ждет своего конца, когда сможет спокойно уснуть, навсегда. Веки опускаются, медленно, будто и само время идет медленнее. Нечто холодное прикасается к щеке. По началу, никакой реакции, глаза открываются так же медленно, как и закрывались. Взгляд направлен вверх, в потолок, он как парализованный. Глаза, некогда бывшие как майское небо, голубыми, серые, в них видна его душа и разум, пустые и бесцветные. Холод опускается к руке, крепко сжимает ее. Поворот головы. Маленькая девочка с растрепанными косичками, в коротком платьице и дикой жалостью в глазах. Он мягко улыбается, как будто хочет утешить. Сжимает маленькие ручки, кротко кивает. Внутри вновь что-то ноет. Девочка тихонько опускается, целует в лоб, обнимает – делает лишь хуже. Опять просыпается это гадкое чувство вины. Медленно садится, а девочку сажает к себе на колени, крепко обнимает. Она протягивает ему лапу плюшевого медведя, ничего не говорит, улыбается и, кажется, смеется. Спрыгнув с колен, берет Союз за руку и ведет из палаты. А он что? А ему все равно куда идти и что делать. В этом лабиринте больничных коридоров так легко потеряться, но девчушку это не волнует, она, видимо, точно знает куда идет. -Я знаю, где твой друг, - роняет маленький призрак фразу. Союз лишь ухмыльнулся, нет у него друзей и быть не может. Они спустились в самый низ здания, какой-то подвал. Подошли к железной двери. Девочка достала из кармашка платьица пару ключей, протянула Ивану. Руки затянуты в кожаные перчатки, пальцы немного не слушаются, но с, немного заржавевшими, замками долго возиться не пришлось. Закончив, Иван обернулся, а от девчушки-призрака и следа не осталось. Дверь, как и замки, немного заржавела, поэтому открыть ее было не столь просто. А то, что Союзу силы не занимать могло бы пойти на руку, вот только он слабее стал, заметно. Дверь поддалась довольно быстро, отворилась со скрипом. Темное помещение. С, неизвестно откуда шедшим, тусклым светом. Нечто похожее на гроб. Закрытый, железный ящик. Конечно, подобное можно считать вандализмом, Союз попытался открыть крышку. После долгих попыток, та соизволила уступить. В один момент на лице славянина проявились: ужас, удивление, растерянность. Кто же ожидал, что в этом гробу будет лежать Третий Рейх?