Я ненавижу тебя.

Когда умираешь, становишься каким-то необычайно значительным, а пока жив до тебя дела нет. Эрих Мария Ремарк.

Бледный, в черной форме. Светлых волос, практически, не видно из-за фуражки. Тонкие руки крепко затянуты в черные кожаные перчатки. Он не сильно изменился, с последней их встречи. Третий Рейх. Союз усмешливо вскинул голову. Он очень похож на мертвеца, но ведь страны не умирают, никогда. Сняв перчатку, Иван опустил пальцы к шее, некогда бывшего, оппонента, чтобы прощупать пульс. Вот только, его руку ухватили за запястье. Глаза «друга» открылись, медленно, будто веки были неподъемными. Союз так же отходил, кажется, после того, как его привезли сюда в бессознательном состоянии, он около месяца так и лежал, без сознания, а потом тело было ватным и, не имея возможности даже сесть, Союз изучал потолок, еле движущимися глазами, осознавая все, что с ним произошло. -Отпусти меня. – Голос Ивана хриплый и тихий, но такой же, как и раньше. Почему в советских глазах пробудилась ненасытность? Наверное, сказывается недостаток общения. Эта пауза, этот взгляд, глаза в глаза. Глаза Третьего Рейха, имеющие обычно голубо-металлический оттенок, были цвета темной стали, окутанные какой-то дымкой. Какими бы они не стали, они остаются холодными и завораживающими. Немец отпускает запястье славянина, медленно садится, придерживаясь за стенки железного ящика, осматривает комнату. Медленно приходит в себя, но ни растерянности, ни удивления на его лице не заметить. Он прекрасный актер. Отходя назад, Романовский задевает высокий канделябр, тот со звоном падает на плиточный пол. -Конечно, разгроми тут все. – Смотря вперед, в стену, глухо выдал Адольф. Голос у Рейха тоже хриплый, не удивительно, он столько здесь пролежал, как еще разговаривать не разучился. -Обязательно, разгромлю, не волнуйся. – На ответ Рейх лишь фыркнул, но при этом, лицо не выдавало никаких эмоций. Ничего, естественно, с канделябром не случилось, тут бы скорее пол пострадал. Вернув этот большой подсвечник на законное место, Союз медленно, без особого интереса обходил комнату, а Рейх следил за ним очень внимательно, готовый предотвратить попытку везде лезущего славянина взять что-то из его вещей. Иван осматривал все, то вставая на цыпочки, то приседая на корточки. Комнатушка была, практически, пуста, по крайне мере, Романовскому так казалось. Наконец, на его пути возникли два старых, пыльных, забитых книгами и документами шкафа. Может они и, правда, привлекли внимание блондина, а может он просто от нечего делать, протянул свою руку к одной из книг. Книга в серой потрепанной обложке, пыльная, ничем не примечательная, была готова раскрыть свои секреты, вот только, лучше не стоило ее брать. -Тебя не учили, что брать чужие вещи не хорошо? - Рейх, проигрывая сантиметрах в десяти росту Союза, положил ему руку на плечо, заставив наклониться назад. Лицо Ивана было невинным, безразличным, пустым, наивным и таким детским, а глаза, как у виноватого ребенка, были окутаны странной пеленой. -А разве здесь не все общее? – Кажется, он действительно так думает. -Наивное дитя, - усмехнувшись, Адольф поспешил забрать книгу из рук этого «дитя». -Какое я тебе дитя? – Союзу не нравилось это сравнение, он насупил брови, в глазах поблескивала грозность. -Наивное, - сухо отозвался немец, возвращая книгу на место. Иван, будто нарочно, слегка пихнул плечом Адольфа, вид у него был раздраженный, только Адольфа это не волновало. Крепко взяв давнего врага за запястье, он вывернул руку за спину. Сколько же силы в его руках, он, кажется, совсем не изменился после «спячки». «Друг он мне, конечно, как же» - саркастично отметил про себя Союз. Последний раз он видел его в начале октября 1946 года, на закрытии Нюрнбергского процесса, с его делом тогда очень долго тянули. Наверное, им доставляло удовольствие издеваться над ним, держа в камере, только Иван, кажется, к нему не наведывался, у него своих дел по горло было. -Я не думаю, что стоит так провести нашу первую встречу, спустя столько лет. -А что ты предлагаешь? Устроить пикник и поговорить по душам? – Оскал, снова этот саркастичный оскал появился на лице Рейха, точно, он совсем не изменился, по меркам Союза. -Для начала, отпусти меня. - Без особого рвения немец отпустил запястье, посильнее сжав его напоследок. Занял место на скамье, что стояла у шкафов, сложил руки на груди. -Чем я, собственно, обязан твоему визиту? -Я не знаю, - Иван пожал плечами, и не соврал, он действительно не знал зачем пришел сюда. -Mein Gott, Dummkopf. -Я бы попросил, не выражаться при мне на своем языке. – Иван не любил немецкий и не знал его толком, только так отрывками мог разобрать, о чем говорят. -Недовольные, mein Herr, выходят первыми. –Короткий жест рукой, указывающий на выход, прикрытую железную дверь. И Союз вышел, убрав правую руку в карман брюк, вышел первым, но Рейха вывел за собой.