Я ненавижу тебя.

Пожалуй, дождь уже перестал идти. Только редкие капли дают о себе знать грохотом, несовместимым с их маленьким весом. На улице пахнет свежестью, мокрой травой, землей и бетоном. Там холод пробирает до приятных мурашек, уютно и совсем тихо шелестит листва, где-то в траве стрекочут несносные кузнечики. Здесь же, в комнате, очень душно. Эта духота не дает дышать, садится на тебя, обволакивая полностью, сжимая горло; закрывает пеленой глаза, затыкает уши – ты слышишь только быстрое биение своего неугомонного сердца, у тебя нет шанса даже двинуться. Все, что может различить Союз – оранжевые и белые разводы на черном фоне. Лезвие шпика кружится в собственном вальсе. Каждые поворот, каждое чертово движение отдается ужасной пульсирующей болью. Ладони красны и полны заноз. Романовский, сквозь зубы и ком в глотке, пытается окликнуть Рейха, вырываются только сиплые и неразборчивые звуки. Стальные глаза налиты кровью. Страшно. Комната охвачена яростью. Ее стены возмущенно гудят, давят. Рубашка Союза пропитана кровью и потом. Он не видит и не слышит, лишь бьется в жалких попытках. Рейх, охваченной яростью и гневом, глух и слеп так же как эмоции, которые завладели им. И так будет раз за разом. Сколько они бы не провели времени вместе. Станут они друзьями, братьями или любовниками. Никогда это не прекратится. Неимоверная боль, от которой по щекам катятся слезы, моментально высыхающие на щеках. С большим трудом и не с первой попытки Иван поднимает одну руку, кладет ее на руки Рейнхардта. Левой крепко вцепляется в локоть немца. Союзу тяжело дышать, мешает огромный полый ком. Большое усилие, он пытается убрать руки Рейха от рукояти. Неудача. Одна, вторая, третья. Требуется слишком много сил. Или же Рейх отвлекается на что-то, или второе дыхание и огромная сила наливают тело страны Советов. В широкую ладонь свободно умещается два тонких запястья, которые Романовский поднимает вверх. Опускает голову, глубокие вдохи и выдохи, один за другим. На самом деле у Рейха нет шансов, не смотря на всю его силу. При каждом его движении, хватка Союза становится только сильнее. Когда дрожь переходит в слабые спазмы, Совет достает шпик из собственного тела, с большим трудом и усилием. Это тело помни много боли и насилия, но не испытывало подобного очень давно. Может, если бы это случилось раньше, перенести было бы легче. Разогретый плотью кусок металла отправляется как можно дальше, как только его может зашвырнуть Романовский. Быстро, ватными пальцами расстегнуть пуговицы на собственной рубашке. Рука, держащая запястья Рейха, затекла и хватка ее, кажется, ослабла. Ему было лучше отправиться в собственную палату, улечься на койку и изучать этот гребанный желтый потолок – как раньше. Но нет, здесь, видимо, лучше: когда наглая рожа старого врага, некогда поверженного, смотрит на тебя сверху вниз, отвратительно скалясь. Рука тянется к бутылке коньяка, оставшейся на столе. Коричневая жидкость разливается по влажной, и без нее, ткани, которую сворачивают во что-то непонятное. Этим свертком обрабатывают рану, а после и вовсе пропихивают в нее. Союз шипит и кривится, хватка его руки становится крепче, а потом меньше. Рейнхардт все так же высокомерно смотрит на славянина. Желает поймать потерянный взгляд, который просто утонет в угольной черноте его глаз. Тонкие губы изогнуты в кривом оскале. Он не реагирует на хватку Союза, не реагирует даже на то, что тот прижимает его руки к своей дрожащей груди. Сколько еще это шваль будет так высокомерно пялиться на тебя, Романовский? Высокомерно. Почему Рейх все еще смеет позволять себе это? Это территория принадлежит СССР целиком и полностью. -И почему тебя не сожгли так же, как твоего фюрера? Вместе с ним?