Я ненавижу тебя.

Стены и окна стали сотрясаться от грома. Где-то на улице затарабанил ливень, мелкие капли попадали в кабинет. Ветер потихоньку насвистывал мелодию, периодически срываясь на истерику. Руки Рейха крепко сжимали шею Советского Союза. Как так вышло Ивану не ясно, он из всех сил судорожно глотал воздух. Из-за спины Адольфа буквально вываливался оранжевый свет от лампы, оставшейся на столе. Сейчас немец сидит на Совете, чуть ниже живота, в глазах его нечего прочесть – в них видна одна лишь темная сталь, блестящая сталь, абсолютно странная, с бело-голубым отливом. Ноги Романовского сгибаются в коленях, конечно, к смерти его это не приведет, но терять сознание на несколько дней или даже недель – не лучшая перспектива. Ведь было время, впрочем, это не так важно сейчас. Подняв руки, холодными крепкими пальцами вцепиться в запястья немца. Пришлось приложить достаточно усилий, дабы расцепить хватку Рейнхардта. Развести руки по сторонам, медленно пытаясь сесть. На мгновение в глазах бывшей Социалистической Республики потемнело, в голове что-то закружилось, а органы стали одним клубком; лбом уткнуться куда-то в плечо Рейха. Громко и тяжело выдохнув, уткнуться носом в шею. От тонкой кожи и формы отдавало табаком, порохом, немного едким парфюмом, который странно, что не выветрился до сих пор, пылью, чем-то увядшим, а еще тонкие нотки алкоголя, похожие на здешний коньяк, только мягче, - все смешивалось с теплотой и резкостью, выходило что-то необычно-приятное. Хотелось наслаждаться этим, но, черт бы побрал эту рубашку, застегнутую на все пуговицы, она мешала, будто была барьером. Сморщившись, Романовский потянулся губами к верхней пуговице, ухватившись за нее зубами, резким рывком оторвать ее, чтобы не мешала ткань. Со второй пришлось возиться немного дольше. Наконец, можно было спокойно прижаться щекой к груди, теперь ткань не мешалась, теперь можно прочувствовать все тепло, и что-то еще – звук, биение сердца у Адольфа как всегда спокойно. Это вроде и раздражало, а, кажется, и манило. Хотелось попробовать на вкус. Рейх так же стоял на коленях. Кадык его дернулся, как только Союз приложил губы к груди. Он чувствовал какую-то ненависть и низость, но и запястий вырвать не пытался. Странное дело. Двоякое чувство. Хотелось бы прямо сейчас превратить его лицо, в нечто, что на него никак не похоже, а двинуться и не выходит. Третий Рейх лишь крепче сжал зубы и кулаки, когда почувствовал, как зубы Романовского слегка прикусили кожу. Он ненавидит его достаточно сильно, но идти против него – гиблое дело, хотя, вполне под силу немцу. Романовский медленно оставлял красные следы на светлой коже Адольфа. Сначала грудь, потом, взяв Рейха за руки, насколько то было возможным; оставить небольшие розово-красные пятна на шее. Потянуться к щеке, где просто прикоснуться губами. Провести от высокой скулы до мочки уха языком. Рейх морщится, а мышцы наливаются свинцом. Иван медленно обводит ушную раковину, прикусывает мочку уха. Со свистом, сквозь зубы, прошипеть больше, чем прошептать: «Ich liebe Dich». Советские руки крепко обнимают немца за талию, прижимая к себе. Пройти от уха, вниз по шее, почти невесомо коснуться губами кадыка, подбородка, губ. На губах остановиться, провести по ним кончиком языка. Сомкнув нижнюю губу Адольфа зубами, немного оттянуть ее, а после, отпустив, разомкнуть губы языком, проникнуть им внутрь, проходя по зубам. Союза взбесила такая неприступность, хватка его усилилась. Одну руку поднять с талии на спину, притягивая к себе ближе, другой взять лицо, сомкнув пальцы на щеках. Медленно усиливать захват, требуя ответа от Рейха, не получив ожидаемой реакции, Союз нервно улыбнулся, слегка оскалившись. Во второй раз он надавил сильнее, от чего даже Рейху пришлось поддаться – раскрыть рот. Не медля, Совет проник языком в рот, обводя небо, играя с языком, который не собирался ему отвечать. Романовский вошел во вкус данного действия, отпрянул он лишь тогда, когда почувствовал неприятно разливающуюся по телу и одежде влагу. Между пятым и шестым его ребрами с правой стороны торчал шпик – небольшой нож с широким изогнутым лезвием, по самую рукоять. В глазах Рейнхардта читалось унижение, отвращение, холодная ярость. Плюнув Союзу в лицо, Рейх, немного вытащив нож наружу, начал вертеть его из стороны в сторону, пока лезвие не начинало упираться в кость. После, продолжая свою процедуру, Адольф склонился к уху СССР, который впивался ногтями в дощетчатый пол, загоняя под ногти занозы; нежно прошептав: «Ich hasse Dich».