Ещё раз

Когда Дазай стал исполнителем, первым делом он решил избавиться от Двойного Черного. Это оказалось сложнее всего. С того момента, как Мори обратил внимание на Чую, тот стал одновременно оружием и рычагом давления. Он стал оружием, которое Мафия могла использовать, как угодно; оружием, которое мог использовать Дазай. Он стал рычагом, с помощью которого Мори мог управлять Дазаем. По крайней мере, таков был его план. Должность исполнителя заставила Мори бояться его, так как теперь у него было больше власти. Дазай оттолкнул Чую и с головой погрузился в работу. Быть исполнителем означало хотеть умереть. В Мафии добиться отсутствия чувств считалось успехом. Загвоздка заключалась в том, что если ты ничего не чувствуешь, то и не можешь почувствовать себя успешным. Дазай мог смотреть на то, как его подчиненные безжалостно убивают дюжину человек, и его сердце не пропускало и удара. Он ощущал только усталость. Смерть казалась хорошим вариантом. Нечто, что положило бы конец однообразию. Он стремился к смерти, его вялая кровь начинала бежать быстрее, когда кто-то направлял пистолет ему в голову. Его губы складывались в улыбку, в кои-то веки искреннюю. Что-то изменится, и он сможет отдохнуть, если только человек, который нажмет на курок, не промахнется. Теперь, когда Чуи не было рядом, он мог вести себя более самодеструктивно. Он мог подобраться ближе к смерти, когда его напарник не оттаскивал его за шиворот, шипя ругательства в ухо. Чуе, возможно, нравилась такая жизнь, но для Дазая она состояла исключительно из страданий, борьбы за власть и постоянного оглядывания через плечо в ожидании нападения. Возможно, однажды Чуя обнаружил его после попытки самоубийства, несмотря на все предосторожности. Возможно, это был просто страх, трансформировавшийся в воспоминание. Но Дазай перестал играть со своей жизнью и предоставил другим делать это за него. Все равно самому умереть не получалось, сколько бы он ни пытался. Он оказался слишком живучим. Было бы сложно объяснить все это Чуе, а после произошедшего стало еще сложнее. Дазай оттолкнул его, несмотря на то, что это могло причинить ему боль, и правильно сделал. После того, как он покинул Мафию, туман постепенно рассеялся. Это заняло годы, потребовалось полностью изменить свою жизнь и найти сироту, нуждающегося в опеке, но Дазай наконец начал что-то чувствовать, и это не был страх, отчаяние или ненависть к себе. Он чувствовал, что действительно живет, и Чуя никаким образом не был частью этого. Чуя был частью прошлого, того времени, когда все мысли были только о смерти, а каждый вздох причинял боль. Может быть, он просто наказывал Чую за что-то, в чем тот не был виноват. Он не был виноват в том, что Дазай попал в Мафию, в том, что он мечтал умереть, или в том, что сейчас ему было лучше, и он хотел двигаться дальше. Но Дазай до сих пор колебался, не решаясь подпустить к себе Чую. Он сохранял дистанцию несколько лет, и теперь не понимал, что к нему чувствует, а он ненавидел не понимать. Он не ассоциировал это новое чувство с туманом, но было нечто похожее в том, как настойчиво оно нависало над ним и как оно мешало видеть ясно. Словно он заблудился в густом лесу, и деревья заслоняли солнце. Другими словами, у Дазая была бессонница. Кроме собственного смятения, после разговора с Чуей он не мог выбросить из головы еще две вещи. Первая была очевидна – отсутствие ответа на вопрос: «Ты любишь меня?» Хотя, вероятно, этому вопросу лучше остаться без ответа. Вторая изнуряла его, как болезнь, не давая спать. Что Чуя имел в виду, когда сказал, что больше не хочет контролировать Порчу? Порча существовала, как назойливая мысль, как что-то, о чем ему не следовало думать. Она была в числе тех немногочисленных вещей, которые могли заставить Дазая похолодеть от ужаса, но в то же время он испытывал нечто вроде гордости, наблюдая за ней. Это была чистая сила, способная стирать с лица земли целые города, и тем не менее Дазай мог остановить ее одним пальцем. Это был Чуя, настоящий и неукрощенный. Вероятно, он был одним из немногих, способных остановить Фёдора. Он начал составлять план. Чуе еще раз предстояло стать фигурой в игре, полем которой была вся Йокогама. Он знал, как Чуя это не любил. И что Чуя был против того, чтобы его использовали. И Дазай почти не хотел этого делать. Но когда он взял в расчет личные чувства Чуи, он застрял. Фёдор мог пройти там, где застрял он. И тогда город охватило бы пламя. _____ Порча была как гниение, как разложение, как сама смерть. Как затишье в центре бури. Это было все равно что находиться вне себя и наблюдать, как кто-то другой берет контроль. Полностью отпускать себя и смеяться над результатом снаружи, но кричать изнутри, потому что это вело к необратимому разрушению его самого и всего вокруг. Между той частью его, которая умоляла остановиться, которая кричала от боли, взрывающейся в каждой клетке его тела, и той частью, что смеялась, как играющий ребенок, не было ничего. Только пустота, которую он не мог преодолеть, как бы ни хотел. А он хотел. Сначала почернели кончики пальцев. Словно море, накатывающее на берег и размывающее песок, цвет полз вверх по его рукам, пока он не перестал себя видеть. Он вонзился ногтями в собственную кожу, чтобы доказать, что он все еще существует, что он реален, что под кожей демона, в которого он превращался, все еще течет кровь. Дазая не было рядом. Он испугался. Впился ногтями глубже. Если он сможет найти кровь, увидеть ее, текущую по рукам, убедиться, что она красная, а не черная, то, возможно, все это прекратится. Возможно… Чуя проснулся. Промокшие от пота одеяла опутывали его, как смирительная рубашка. Дрожа от холода, он бился, пока не выбрался из них, потом сел, прижав колени к груди, и сделал глубокий вдох. Он пропустил тихий стук в дверь, пропустил, как она открывалась. Он заметил, что в комнате есть кто-то еще, только когда Ацуши опустился перед ним на колени, силой заставил отвести руки от тела и нахмурился. Чуя увидел красные полосы на коже. Он отдернул руки. Ацуши встал и вскоре вернулся с бумажными полотенцами. Передал их Чуе, и тот вытер кровь. - Мне тоже снятся кошмары, - наконец заговорил Ацуши. Подняв голову, Чуя с безмолвной благодарностью посмотрел на него. Руки болели, но раны не были глубокими. Настолько плохих кошмаров ему не снилось уже очень давно. Правда, он также уже очень давно не спал так крепко. - Вы в порядке? – добавил Ацуши. - Да, - ответил Чуя. – Спасибо. – Его голос был хриплым, но дыхание уже успокоилось. Внезапно он почувствовал себя смертельно усталым. - Хорошо… - Ацуши нервно теребил рукав пижамы. – Я слышал, вы с Дазаем поговорили. В ответ Чуя только бросил на него сердитый взгляд. - Куникида пытался с ним это обсудить, но у него не получилось. Кажется, Дазай вообще не очень хорош в разговорах. - Это точно, - фыркнул Чуя. - Но я думаю, ему не все равно. Чуя уставился на него. - Ты когда-нибудь чувствовал, что он использует тебя, Ацуши? Ацуши засмеялся, прикрыл рот рукой и сказал тише: - Он использовал меня в своих планах столько раз, что я сбился со счета, и никогда не ставил меня в известность. Правда, в итоге они все сработали. - Тебя это не беспокоит? - В процессе беспокоит, - пожал плечами Ацуши. – Но я его подчиненный. Наверное, это было бы иначе в случае… я не знаю. Я не против, потому что меня используют для чего-то, для чего я бы тоже себя использовал. В этом есть какой-то смысл? В этом был смысл, но в Ацуши говорила невинность, которой Чуя не обладал и которую не хотел у него отнимать. Ацуши не знал, что значит быть используемым для чего-то, с чем он не согласен. Так что Чуя только молча кивнул. - Что вы собираетесь делать? – спросил Ацуши. В этом-то и заключалась проблема. Он не знал, а это было ничем не лучше, чем находиться под управлением Дазая. Он хотел бы иметь свой план. Он не хотел метаться, убегать от Мафии, от правительства, от города, который был его домом, от людей, которые все еще были дороги ему, несмотря на все его старания. - Прошу прощения, - пробормотал Ацуши, поднимаясь на ноги. – Это было немного грубо. Я… пойду спать. - Еще раз спасибо, - сказал Чуя. Он проводил его взглядом и затем сел, уткнувшись лбом в колени. Мори и Фёдор были теми людьми, которые могли особенно затруднить ему жизнь. Если бы у него был план, он начал бы с них. То, что он чувствовал к Дазаю, могло подождать.