all we do is play it safe

У Изуку какая-то странная способность, хоть никакой причуды у него и нет — предчувствовать плохое. Однажды он просит у мамы не отводить его в школу из-за гложущего позвонки ощущения, но мама улыбается, как делала это обычно, и протягивает руку. — Всё будет хорошо, Изуку-кун. В этот день он расшибает нос, потому что кто-то — он не видит ни лица, ни даже очертаний, — со всей дури спинывает его с лестницы. У него синяк под правым глазом, кровь хлещет из ранки на щеке и из носа — и ему больно так, что хочется плакать, но он терпит. Изуку умеет терпеть, и плачет он только в кабинете медсестры, когда рядом только эта милая женщина, обрабатывающая его раны. Хорошо не было. Но никто не продолжает прислушиваться к нему ни после этого раза, ни после второго и даже ни после двадцатого. То он падает с лестницы, то маму чуть не сбивает машина, то отец ломает ногу — Изуку кажется, что неудачи следуют за ним по пятам, обдавая горячим дыханием меж лопаток. Он не делает ничего, если ощущение скребётся острыми когтями меж рёбер — сбегает из школы, не выходит на улицу, пытается заставить родителей остаться дома. Его никто не слушает, потому что ему чуть больше десяти, — и даже не одиннадцать, — и у него нет причуды. Изуку привыкает к этому. Привыкает, что может чего-то избежать, просто прислушавшись, но никак не может свыкнуться с мыслью, что родные родители ему не доверяют. В двенадцать он просит маму почитать ему на ночь — и суёт ей в руки книжку про чёрных котов. Чёрные коты почему-то считаются символом неудачи, и Мидория слишком маленький, чтобы понять почему — и считает символом неудачи себя, потому что пока его нет рядом, никому не бывает плохо: мама не ранится, папа не попадает в передряги. Его родителям повезло хотя бы потому что у них есть причуда — и не повезло, потому что сын родился неправильным: беспричудным, со странным цветом волос — и не то, чтобы зелёные волосы вообще кого-то смущали в это время, — и каким-то магнитом для невезений. В двенадцать он просит маму почитать на ночь — и лишь сказка заканчивается, Изуку грустно улыбается, тянет свои крошечные коротенькие ручки с маленькими ладошками к её лицу и целует в лоб — и шепчет-шепчет, что чувствует что-то. Мама знает, что у него нет причуды, и не слушает его никогда, списывая всё на детское воображение. Завтра выходной, завтра праздник — Изуку завтра уже не почти, а целых тринадцать, и почему-то он ни на грамм не счастлив. Потому что что-то скребёт-скребёт в голове, рычит меж позвонков, и руки его трясутся — за окном жаркое лето и садящееся солнце. Через несколько минут будет темно, и Изуку будет чувствовать, что он дома — где нет света, где нет его, никаких отражений и теней. Где всё черным-черно и лишь тишина, ломающаяся под напором редких уличных звуков. Завтра Изуку Мидории целых тринадцать. И это должно заставлять внутренности трепетать от радости и панического волнения, но он чувствует лишь голый страх. Он забывает о нём на несколько часов — мама с громким улюлюканием вытаскивает его за пятки из-под одеяла, пока отец пытается подхватить падающее с кровати тельце: не совсем удачно, и Мидория от неожиданности вскрикивает, хотя бы потому что ещё не проснулся толком, но тут же улыбается, видя, как радуются его родители — их сын совсем уже взрослый, целых тринадцать. Тринадцать — как чёрные коты или Изуку. Тринадцать — простое число, составленное из двух цифр, и какой-то там символ, как чёрные коты или радуга. Тринадцать — уже взрослый, уже средняя школа, тринадцать — ответственность. Тринадцать оборачивается праздничным тортом с самого утра — мама делает его полночи, шоколадный и поменьше сливок, точно как любит Мидория, — и целой какофонией звуков. Дома шумно, дома весело и уютно на несколько часов, а за окном мир будто оживает — оживает не так, как обычно делает каждое утро, а так, словно сегодняшний день — праздник для всех, не только для маленького Мидории. К полудню они уже бодро вышагивают к ближайшему торговому центру — маленький Изуку посерёдке, держащий за руки обоих родителей, что-то радостно кричащий и улыбающийся так, что скоро лицо затрещит от напряжения. Но чувство возвращается, и режет оно с новой силой — будто пытается выдрать что-то из-за межреберья, и Изуку просто молчит, хоть и улыбается уже не так ярко, как до этого. Тринадцать оборачивается кучей потраченных денег на игрушки — потому что маленький, уже почти взрослый, Изуку любит супергероев, любит всякие причуды и любит игрушки так же сильно, как дышать — и магазинная корзина почти ломится от количества того, что он набрал. В тринадцать не задумываешься о затратах, в тринадцать просто хочется — и пока разрешают, хочется всё-всё сразу, чтобы забрать побольше и получше, чтобы было много-много, чтобы позже с трепетанием расставлять свои трофеи по комнате: находить каждой крошечной вещичке собственное место, чтобы ей было уютно, а вместе с ней и самому Изуку. Полная корзина игрушек, карточек и прочей мелочи с изображениями супергероев быстро проходится по карманам родителей, медленно перебираясь в картонные пакетики — такие блестящие и большие, словно сегодня действительно праздник. Изуку старается не прислушиваться к себе — и с почти довольным лицом вышагивает на ступеньку эскалатора, надеясь поскорее выбраться на свежий воздух, потому что в торговом центре выходной, в торговом центре сотни людей, снующих туда-сюда, и куча маленьких детишек, катающихся вверх-вниз на эскалаторах, и это почему-то вызывает бешеный восторг — всё такое живое. Изуку целых тринадцать. Тринадцать — как чёрные коты или радуга или понедельник. Вот только понедельник лишь завтра, и для кого-то он уже не настанет — на верхних этажах, откуда-то сверху-сверху, откуда-то, куда приходится смотреть с задранной вверх головой, раздаются взрывы — и это точно не лучший день в году. Воскресенье, когда Изуку тринадцать и никаких чёрных котов поблизости, оборачивается резнёй — сверху, где людей ещё больше, чем на нижних этажах, раздаются взрывы и крики — и всё, что неровно стояло, опадает вниз огромными глыбами. На людей. Сверху кричат, внизу поле из людей разворачивается паникой — и никому от этого не сбежать, потому что крики-крики повсюду и слышится плач. Эскалатор всё ещё движется, и Изуку сталкивают вниз — вместе с толпой, — и он, с полными от страха глазами слёз, не знает, что делать: потому что он, здесь, внизу, а родителей рядом нет — и слишком невозможно рассмотреть их в этой толпе людей. Герои мчатся один за другим: их так много-много, что хватает на полную эвакуацию шестиэтажного здания, и маленький Изуку, которому тринадцать, не знает, что делать, потому что его родители всё ещё не появляются, потому что он стоит чуть поодаль от дверей, откуда выводят людей, его толкают с разных сторон, и Мидория не уверен, что сможет простоять тут хотя бы несколько минут, но упорно вышагивает крошечными шагами вперёд, к тому месту, откуда его выталкивают. И его родителей всё ещё нет. Герои оцепляют здание, сзади, из-за спины и полной площади людей, раздаются сирены полицейских и скорых машин, и герои говорят, что вывели всех, кто мог стоять на ногах. И среди них нет ни одного Мидории, потому что маленький Изуку падает на колени в метре от входа. И не может подняться вплоть до момента, когда чьи-то руки поднимают его, держа за плечи, и кое-как ставят на недержащие ноги. — Эй, малыш, всё хорошо? Изуку смотрит словно насквозь и не видит ничего. И не слышит, и не хочет, потому что нужно было остаться дома, нужно было поверить самому себе, нельзя было сюда идти, нельзя-нельзя, потому что его родителей всё ещё нет, и ему страшно так, что он заикается и плачет. — Мои... р-родители... Этот герой выглядит слишком молодо: наверняка только получил лицензию, отрабатывает первый свой год, и волосы у него не торчат во все стороны, как у самого Изуку — и красивые: разноцветные, правая сторона белая, как чёртов снег, о котором никто не вспоминает летом, а левая — красная, как... Изуку передёргивает. Он не может больше ничего выдавить из себя, и его трясёт так сильно, что маленькие пакеты с фигурками — коллекционными, — выпадают из рук, шлёпаясь об асфальт почти неслышно. Герой — Изуку не знает героев поимённо, но, кажется, он часто мелькает в новостях, которые крутят после трёх по телевизору, — мягко ерошит его волосы и улыбается. — Подожди меня здесь, хорошо? Я найду их, обещаю, — Изуку всхлипывает и послушно, как болванчик, кивает головой, наверное, с сотню раз, утирая ладонями слёзы с щёк. Тодороки ненавидит так делать. Обещать, зная, что вряд ли получится что-то сделать. Потому что он лично видел, что там произошло — и Тодороки ненавидит себя за то, что ему пришлось солгать. Потому что в живых там вряд ли кто-то остался, и остаётся лишь надеяться, что родители этого мальчика были выведены в первой волне — и они найдут своего ребёнка. Его передёргивает, когда он снова входит внутрь — на нижних этажах тела тех, кто градом попадал сверху, их и телами назвать сложно — мокрые пятна по гладкой кафельной плитке, сверху всё ещё хуже — постройка и несущие стены стоят лишь благодаря причудам профессионалов: поэтому нужно торопиться. Из-под завалов из нескольких десятков живыми оказываются лишь трое, — и ни одной женщины. Значит, всё-таки соврал. Потому что он находит лишь трупы, трупы-трупы-трупы, сплошные трупы и чувствует себя разочарованным. Потому что попросил мальчика подождать, потому что пообещал, потому что вряд ли его родители действительно живы. Он выбирается из здания одним из первых — его работой было лишь потушить огонь и укрепить основные стены льдом, здесь его причуда больше не понадобится, но его руки всё равно в крови и пыли — и он прячет их за ледяной коркой. Мальчишка всё ещё стоит на месте и зажимает в исцарапанных руках какую-то игрушку — у него были пакеты, но в руках, кроме них, не было ничего. И радует то, что он ещё может двигаться самостоятельно. Тодороки подходит к мальчишке и протягивает руку, не покрытую льдом, присаживаясь на корточки и укладывая руку на чужом плече. — Давай ты залезешь ко мне на плечи, и мы поищем твоих родителей здесь? Сверху всё очень хорошо видно, — Тодороки успевает лишь моргнуть, как мальчишка начинает трястись сильнее. — Как тебя зовут? — И-изуку... — Давай, Изуку, иди ко мне, — мальчишка не улыбается совсем, у него глаза красные и слёзы не высохли, но он кивает и подходит ближе — Тодороки усаживает его на плечи и поднимается на ноги. — Теперь смотри внимательно, хорошо? Они обходят всю площадь, но никого не находят: среди сотен столпившихся родителей Изуку не оказывается, и Тодороки не знает, что делать в таких случаях. Даже не представляет, хоть и защитил лицензию одним из лучших — девяносто восемь баллов из ста, но эти числа ничего не дают ему сейчас, потому что у него на плечах сидит мальчик, трясущийся из-за всхлипов, рвущих грудную клетку. Тодороки доходит до первой полицейской машины и спускает ребёнка на капот — и на него действительно страшно смотреть: он уже не маленький и отлично понимает, что сейчас произошло. И от этого только хуже, потому что с маленькими детьми в этом вопросе легче. Изуку усаживается, но рук от героя не убирает — потому что ему до чёртиков страшно, даже страшнее, чем из-за чёрных котов и понедельников, — и тянет Тодороки обратно на себя, и тот не находит варианта лучше, чем опуститься на колени и позволить себя обнять, поглаживая — уже безо льда, — ладонями по спине, пытаясь успокоить. Хреновый из Тодороки герой. Они оказываются в участке позже, чем Изуку засыпает, сидя на коленках в машине у Тодороки, и ему приходится быть осторожнее, чем на поле битвы — нельзя его будить. Полицейские возятся в компьютерах, пока Тодороки сидит с Изуку, который во сне обнимает его и всё равно трясётся. — У него совсем никого не осталось? Они потупляют взгляды: о таком всегда сложно говорить — что кто-то лишился всего, что было. О таком говорить вслух сложно, и Тодороки перекатывает на языке фразу, которую должен сказать, но молчит несколько минут, разглядывая собственные ладони. Ладони того, кто не смог ничего. Хотя должен был. — Я... могу забрать его? — Чувствуете свою вину за это? — и Тодороки противно слышать это. С таким безразличием, хоть минуту назад не могли произнести единственно важное сейчас "он остался один". — Да.