all we do is play it safe

Тодороки передёргивает — и он почти валится с кровати от осознания того, что происходит. От осознания, что сейчас вообще сложно что-то понять — тёмные, почти чёрные шторы в пол затянуты ещё со вчера, и непонятно, где день, где ночь, а где звонят, но из коридора пробивается жёлтый, почти белый свет — и он наугад может сказать, что давно за полдень. И не наугад, что кто-то действительно звонит — и хорошо, что он вообще догадался достать телефон с полки вчера, иначе... Иначе что? Сейчас ему могут позвонить лишь из трёх мест — с работы, из полицейского участка или с противной части существования, где отцом Шото всё ещё является Старатель. Он не знает, что страшнее — оставить Изуку сейчас одного, чтобы продолжить оправдывать звание героя, или узнать, что его родители всё-таки мертвы или выслушать скрытую за "отцовской" заботой очевидную насмешку. Он подрывается на кровати, едва не стаскивая одеяло за собой, и хватает телефон — неопознанный номер. Значит, из участка. Значит, вторая вещь всё-таки страшнее, и на секунду его охватывает паника — настолько сильная, что руки начинают трястись так, словно у него хронический тремор или пропитая зарплата во вчера, и глаза скачут туда-сюда, не зная, за что зацепиться. Настолько сильная, что Тодороки зависает на два противных писка мобильника, и наконец осознаёт, что пора бы ответить. Взглянуть страхам в лицо, пересилить себя. От этого сейчас зависит всё, что должно было остаться во вчера просто разнесённым торговым центром с множественными жертвами. Не больше. Цифрами на бумаге, кровавыми пятнами на треснутых кафельных плитах, зажёванными ногами не успевших сбежать на концах ленты эскалатора — работой. В глазах темнеет от того, как он резко поднимается — и оглядывается за спину, где под кучей подушек с кое-как открытыми глазами пытается что-то понять Изуку. Пересилить себя, потому что от этого зависит не он один. Мальчишка приподнялся на локте, чтобы не свалиться снова — не очень удачно, но Тодороки видит, что секунду тишины и без мельтешения перед глазами, и тот снова уснёт, падая обратно в белую поляну. В подушки, под одеяло, в сны, где никто никогда не умирал, и не было никаких тринадцать и чёрных кошек и странных предчувствий и взрослых героев, смотрящих с тоской. — Оставайся здесь, хорошо? — Шото пальцем сносит кнопку ответа и прикладывает телефон к уху — раздаётся непонятное, какое-то смущённое щебетание, и Тодороки от этого противно. Он не говорит ни слова — когда с другой стороны трубки уже спрашивают, слышит ли кто, — пока мальчишка не кивает полуосознанно в ответ, наконец сдаваясь и подкладывая руку под голову, поворачиваясь. Истощение. Он видит это. Когда нет сил — каких бы то ни было, — чтобы подняться снова. Бесшумно выскользнув за дверь, он облокачивается на стену — ему страшно. В трубке раздаётся шуршание и неловкий кашель — новичков не должны подпускать к подобной работе, и из-за этого Тодороки раздражается ещё больше: наверняка за спиной пара выездов на захват или просто подбор за героями, речи не может идти о том, чтобы внятно объяснить ситуацию. Или... Или посадили, потому что не придётся ничего разъяснять — особо траурного. Он надеется на это. — Тодороки-сан, вы здесь? — Шото не отвечает, отходя от комнаты: он всё боится разбудить Изуку и боится получить ответы и боится вообще всего, и это слишком странно для того, кто не боится даже умереть. — Герой Шото? — Извините. Лучше Тодороки-сан, — он на автомате подходит к плите, чтобы — снова, — поставить злосчастный чайник. — Какие-нибудь новости? — Я звоню вам насчёт Мидор... — раздражает. — Я знаю. Ближе к делу, — он старается говорить тихо и ровно, чтобы не выдавать ни своих эмоций, ни мыслей. Что ещё за герой, который не может держать собственные "хочу" в узде? — Отдел по криминалистике закончил свои дела в центре, и м-мы... — он затихает на секунду, будто собирается с мыслями — или наматывает сопли на кулак, но Тодороки покорно ждёт, хотя его трясёт-трясёт так сильно, что он не выдерживает и садится за стол, опираясь на локти. — Удалось определить л-личности около половины жертв, и... П-приношу свои соболезнования, двое — женщина и мужчина, — носили фамилию М-м-мидория, — под конец его голос срывается, словно ему не хватает воздуха в лёгких. Тодороки тоже. — Опознание? — выдавливает он кое-как, надеясь, что — как быстро всё меняется, — ребёнка не заставят пройти через это. — Н-нет необходимости, достоверно ус-становлено, что Мидория Изуку — их ребёнок. Тодороки резко оборачивается, потому что чувствует взгляд в спину — но ни на кухне, ни за дверным косяком никого, и чёртова паранойя, забытая ещё в далёкой средней школе, ползёт своими склизкими щупальцами по его спине, заставляя оборачиваться каждую секунду. Как он должен донести до ребёнка, что его родители действительно мертвы? Как ребёнок должен реагировать на то, что его родители действительно мертвы? Тодороки не знает, как продолжать жить дальше — ни он сам, ни Изуку не смогут пройти через это без ран наверняка. Словно минное поле, где на каждый квадратный метр с сотню крошечных бомб, бьющих шрапнелью в лёгкие — и по мере прохождения их наберётся так много, что лёгкие и всё тело превратится в решето. Только чёрных пакетов им никто не предоставит. Потому что в чёрных пакетах сейчас родители — Мидории, он даже не знал их фамилии, — Изуку. Неловкая пауза затягивается, и Тодороки ощущает сожаление в этой вязкой тишине — никто не счастлив сообщать о чьей-то смерти. Это не так, как в самом начале, ещё вчера, где сожаление было лицемерным, обязательным, притянутым за уши — не так, как сейчас. — Дальнейшие действия? — звучать как можно холоднее, холоднее, холоднее. — Постановлено, что вы — Т-тодороки Шото, — имеете право считаться временным опекуном Мидории Изуку до выяснения обстоятельств с освобождением от геройской обязанности на неопределённый срок с правом на полное восстановление в геройском агентстве, — фраза слетает быстро, сжёвано, но с той стороны провода уже не заикаются, уже взяли себя в руки, как не смог сделать сам Тодороки. — Это всё? — Тодороки продолжает ощущать на себе чужой взгляд, но вокруг никого, кроме его чёртовой совести и страха, прячущегося за спиной и оборачивающегося за секунду до того, как это намеревается сделать Шото — елозит по спине уже не скользкими-склизкими щупальцами, а огромными когтями, заточенными и готовыми распороть в любую секунду. — Да, Тодороки-сан. Тодороки почему чувствует себя обязанным сказать это. — Хорошая работа. Гудки говорят о том, что хорошее на этом заканчивается. Телефон несколько минут — или часов — греется в руке — из ледяного превращается в раскалённый, и дело даже не в причуде. Тодороки решает ничего не решать без Изуку. За окном действительно светло, и часы на нетухнущем экране показывает полвторого — тринадцать как чёрные коты или радуга без горшочка с золотом. Ощущение липкого взгляда никуда не девается, и Тодороки, заслышав тихое сипение чайника, выключает его и выдвигается — словно на миссии, самой настоящей, где от этого зависят жизни, — на разведку, беззвучно шагая к комнате и даже не дыша. Изуку всё ещё спит. Тодороки почему-то легче от этого. На несколько секунд, но и этого хватает для просветления — он должен быть взрослым. Он должен вырасти, прекратить быть ребёнком, который постоянно ноет и вечно всем недоволен, должен научиться принимать удары в лицо — от жизни, не от причудных утырков, — должен стать тем, кто сможет стать стеной, потому что... Почему? Тодороки Шото в свои девятнадцать уже имеет геройскую лицензию — прямиком со школьной скамьи на геройское поприще. Сейчас он не знает, повезло ему или было бы лучше оставаться в числе тех, у кого нет отцов героев-номер-два-как-неудачник и у кого нет огромных толстых папок с рекомендациями и тысяч приглашений каждый семестр. Потому что Тодороки Шото герой. И маленькому Изуку, который в момент лишился всего, никто кроме него не поможет — он должен стать героем для этого мальчишки. Возможно, обернуться и на себя на долю секунды — для обоих мальчишек. И маленькому Изуку, который через час, когда Тодороки начинает думать о том, что ему срочно необходима микроволновка, выходит из комнаты, потирая красные глаза, — нужна помощь. Нет. Защита. — Доброе утро, Изуку, — Тодороки уже готов. Готов к тому, что через какое-то время его спросят о звонке. И ему придётся ответить. Не скрывать, не юлить, не лгать — этим он сделает лишь хуже. Не смягчать удар, не принимать его на себя — позволить Изуку ощутить на своей собственной шкуре всё это, и лишь позже он сможет помочь склеить то, что развалилось. Должен помочь. — Доброе утро, Тодороки-сан, — он неловко мнётся в дверях, не зная, что делать и куда идти или как поступить и что ещё сказать — пока Тодороки не приглашает его за стол. Изуку не молится — и это радует, — перед едой, и, наверное, к этому дому иные никогда не притянутся. Они молча завтракают — в три часа дня, — лишь изредка неловко стуча палочками. Тодороки внимательно наблюдает за мальчишкой, стараясь не быть особо заметным — его радует факт, что руки трясутся не так сильно, чтобы палочки выпадали. Радует. — Тодороки-сан. Он оборачивается, глядя через плечо назад, где за столом Изуку допивает чай, пока сам Шото моет посуду — ещё один удар взрослой жизни. Уже знает, что его спросят об этом, знает-знает и вопросительно дёргает головой, позволяя продолжить. — Вам... звонили из участка, да? — Почему ты так думаешь? Изуку даже надувается. Это тоже радует. Блюдце разбилось ещё вчера, маркер смылся, и Тодороки от этого легче дышать. — Я не маленький. Тодороки усмехается. Этого невозможно было избежать.