all we do is play it safe

Хорошим знаком это не было. Ни в каком-либо из всех возможных смыслов — потому что Изуку закрывается. Отнюдь не на дверные замки: он ещё слишком маленький, чтобы дотянуться до щеколды сверху, почти у самой верхушки косяка. Это, наверное, единственная хорошая новость. Потому что, в принципе, новостей больше нет. Изуку закрывается за все ментальные двери, за которые положено прятаться — Тодороки передёргивает, снова, — в таких случаях, но старается больше, чем все остальные. Его лицо не выражает ничего — словно на чайном блюдце маркером вывели глазки и рот полосочкой. Тодороки не психолог и даже близко не тот, кто умеет разбираться с подобным, но он наслышан про святые пять-стадий-принятия, и Изуку не соответствует ни одной — не шипит, что не верит, не сверкает глазами, ожидая стука в дверь. Отрицанием здесь не пахнет. Глубокой безразличностью — возможно, потому что Тодороки без труда засовывает его в ванную: за стеклом аптечка — одна из миллиона, — которую он собирал сам, и пластыри в них вечно цветные: как повезёт. В этот раз оставались лишь зелёные, и про волшебные свойства зелёного цвета он наслышан тоже — но с минуту смотрит на зелёные волосы мальчишки, и ему не становится легче. Тяжелее. Намного. Потому что чуть ниже волос маска на фарфоровом блюдце. Маркер смывается легко — и Тодороки умывает ему лицо тёплой водой, зачерпывая воду собственными ладонями. Но маска не смывается. Глаза только щёлк-щёлк быстро мигают из-за воды, и ему кажется, словно смотрит сейчас на робота — или сломанную игрушку с вырванными руками. Только вот руки на месте, а вот за рёбрами чего-то точно больше нет — и все метафоры про сердце-которое-качает-кровь и сердце-которое-живёт отслеживаются сейчас слишком хорошо. Зелёные пластыри из прямоугольной белой коробочки переезжают на чужие руки и шею — царапину на носу он просто смазывает йодом, потому что боится, что будет цепляться взглядом за яркий кусок этой клейкой штуки. И каждый раз видеть блюдце без улыбочки. Изуку не шевелится, даже когда его подхватывают на руки — он не помнит ни себя, ни того, что произошло: он закрывается даже от себя, плавая на краю сознания в попытках избежать. Только бегает он плохо. И его накрывает с головой, как пуховым одеялом, когда в руках оказывается кружка чая — и Тодороки напротив, тот, кто не виноват, кто невиноватневиноват, с тоскливым лицом. Слёзы катятся по щекам, стекая за шиворот, с такой скоростью, что герой не успевает среагировать. Успевает лишь моргнуть, пытаясь стоять ровно — это подкашивает и его тоже: смотреть на то, как кто-то ломается по твоей — прямой или косвенной, — вине. Тодороки никто не скажет, что он ни в чём не виноват. Тодороки отдаст себя на съедение совести и забудется. Забудет, что это не его вина. Даже отчасти. Никто ему про это не напомнит, потому что здесь никого кроме мальчишки с фарфоровым блюдцем вместо лица. По которому сейчас текут слёзы, и блюдце бьётся вдребезги — Тодороки больше не верит в теорию с объятиями. Никогда не верил толком, но пытался. Пытался и провалился. У него больше нет карт в рукаве. Нет дельных идей в голове. Есть только он, переломленный по хребту, и второй такой же — сломленный, согнутый, дробленный. И пустой холодильник — потому что Тодороки бывает дома не чаще, чем раз в неделю, и привыкает обедать-завтракать-жить везде, но не дома. А ещё дома у него неуютно, слишком зализано, противно идеально-пусто, и ему за это стыдно. Перед Изуку. Перед собой. А Изуку всё плачет. Шепчет под нос что-то, что Тодороки не может разобрать, пока не подходит ближе — и мальчишка дёргается, переворачивая чашку на себя. Он его боится? — Изу— — Пожалуйста, прости! — по футболке, яркой-яркой, типично детской, яркой-радостной-пёстрой футболке расплывается светлое пятно, и кружка падает на бёдра — но Изуку хватает её и ставит на стол резким движением, тут же закрывая лицо руками и пытаясь спрятаться. Это всё, что он выдаёт за целый день — прячется за подушками, будто втираясь в них каждой чёртовой клеточкой, прячется-прячется, и по комнате разносятся лишь редкие всхлипы — ни единого шороха, потому что он не шевелится даже для того, чтобы утереть слёзы. К вечеру он засыпает — уже в чистой огромной футболке, в которую больше не влезает Тодороки, и укутанный в одеяло. Шото боится что-то делать, поэтому просто аккуратно покрывает его до груди и тихо выходит за дверь, не прикрывая её — но через некоторое время из-под одеяла торчат лишь редкие волосы и слышится сопение. Это чертовски сложно для них обоих. Хоть и прошло меньше суток. Из участка не звонили — значит, пока не нашли. Тодороки продолжает надеяться, что их всё-таки отыщут и это просто несчастный нелепый случай, который вскоре забудется — и Изуку снова будет улыбаться, выпрыгивая своё веселье. Телефон с полок возвращается в карман, ключи холодом колют по бедру — Тодороки один, и он никого не может попросить сделать это: ему приходится тихо захлопнуть дверь. И оставить маленького мальчишку там одного. Совсем одного, как когда-то все оставили его, и это скребёт по мыслям всё то время, что он тратит свою зарплату — на еду, на вещи, на пластыри с котиками. Максимально уютная атмосфера оборачивается семью огромными пакетами — и супервымотанностью. Он вряд ли сможет поспать сегодня, потому что просидит всё время у кровати. Потому что не заснёт из-за того, что случилось, и почему-то это кажется правильным — потому что покупать — как в детстве, — ловец снов он считает чересчур, и неплохо было бы убедиться, что за Изуку красными пятнами не последуют кошмары. Тодороки кое-как пробирается в квартиру, и мышью ему точно никогда не стать — получилось, если честно, хреново, но он мельком заглядывает в комнату, и мальчик всё ещё спит. Возможно, сможет приобрети палёную версию диплома в интернете. Шото не убирает телефон из кармана — да и до сих пор в супергеройском костюме. Ему так уютнее. Но мальчишке, уверен, совсем не так, и он кое-как находит силы на переодеться и разобрать парочку-тройку пакетов — потому что показалось, что из комнаты раздаётся шуршание. И... Тодороки испугался. Потому что боялся, что кошмары всё-таки будут. Но Изуку просто перевернулся, и он выдыхает. Свободно. Впервые, наверное, за день. Усаживается на свободной стороне кровати, но лишь едва опираясь — чтобы не будить, и смотрит в окно несколько часов. Темнеет поздно, но чернота накрывает с головой к двенадцати ночи — окутывает своими щупальцами, не позволяя лёгким расширяться. Он не может перестать вспоминать то, что было там — сплошные трупы и мокрые пятна на кафеле, у которых отныне нет имён, лишь индикационные коды в морге. Герои опоздали. Героев обвели вокруг пальцев. Никакие "обещаю" с телеэкрана больше не помогут — потому что к лимиту стремится и здесь. Герои облажались. Тодороки облажался тоже. Думал, героем быть легко — сдал экзамены и дело с концом. Но тут всё намного сложнее, намного тоньше. Героем делают не силы, не ловкость, не прыгучесть. Героем делают какие-то другие качества, которых в себе Тодороки никогда не видел. И вряд ли когда-то увидит. Потому что он облажался. И продолжает делать снова и снова и снова и снова, потому что он всё-таки засыпает — крохотные пальчики тыкают ему в плечо с утра, пытаясь разбудить. — Герой-сан... — Тодороки, — он говорит это на автомате, даже не раскрыв глаз, потому что не видит никакой угрозы. — Тодороки-сан, вам звонят.