Тепло голоса

      - Ника! НИИИКААА!       Пронзительный детский голос зовет, умоляюще, жалобно просит откуда-то издали. Нужно бежать на него. Этот кричащий ребенок, он напуган, ему страшно, слышатся панические нотки, истерика скоро с головой накроет его. Нужно торопиться, нужно мчаться к нему – спасти, вытащить, прикрыть от той беды, из-за которой он заходится испуганным криком. Подожди, я сейчас. Потерпи, малыш, еще секунду! Еще несколько коротких мгновений, я рядом, я здесь, ты только дождись!       Бегу, бегу, мчусь на этот плач. Но хрупкая и одинокая фигурка маленького Джима все не приближается, будто я топчусь на месте. Тяну к нему руки, рвусь изо всех сил. Нервы натянуты, дрожат внутри меня струнами. Еще рывок, еще один, еще! Джим, прижимающий своего рыжего кота к груди, ближе, ближе. Продолжаю бежать, молясь, чтобы ноги не подвели и не споткнулись сейчас.       В груди растет чувство ужаса, неотвратимой беды, что нависла над этим ребенком. Нет! Нет! Не позволю! Никому не позволю обидеть его! Он будет жить! Будет! Будет бегать со своим котом-обжорой, счастливо смеяться так, как смеялся со мной буквально вчера! Джим, маленький Джим из приюта Святой Анны будет жить! И никто, слышите, никто не посмеет ему навредить! Еще немного, последний рывок и вот, я падаю прямо перед ним, едва успевая подставить руки. Спасен! Спасен! Все во мне кричит и ликует от радости! Я поднимаю голову и весело смотрю на Джима, что сидит спиной ко мне. Из-под локтя выглядывает кончик рыжего хвоста Лютика. Что за глупое прозвище для кота! Я кладу руку на маленькое плечо и ласково тяну Джима к себе. Он поворачивается ко мне.       Детское лицо со стеклянным взглядом смотрит на меня. Не успела! Окровавленное, кровь заливает все лицо и видно только голубые глаза. Опоздала! Его пшеничные волосы смяты, покрыты спекшейся красной коркой. Не спасла! Бледные, бескровные губы шевелятся, пытаясь что-то сказать. Не успела! Не успела! Любимый рыжий Лютик Джима лежит ярким пятном у того на руках, исполосованный, переломанный, защищавший своего маленького хозяина до последнего стука своего кошачьего сердца. Опоздала! Глупая! Глупая!       Слезы невольно выступают у меня на глазах и катятся, безостановочно катятся по щекам, прокладывая соленые дорожки. Ох, Джим… Прости, мой хороший. Прости-прости-прости.       Мертвые губы Джима продолжают шевелиться, бросая слова мне в лицо. «Глупая! Не успела! Бросила! Ты! Это твоя вина!». Он хватает меня за шею и сжимает холодные пальцы на горле. Душит, продолжает двигать губами. «Опоздала! Ты, только ты виновата! Самоуверенная! Глупая!».       И свет начинает меркнуть. Все гаснет. Вспыхивает желто-красным заревом, и только непроглядная бездна вокруг…       ***       Ника вынырнула из вязкого сна от противного запаха, щекотавшего нос и острой иглой впивавшегося в сознание. Открыла глаза и первым делом увидела руку с ватой у самого ее носа. Нашатырь, ну конечно. Скосив глаза, она ожидала увидеть как всегда непроницаемое лицо Рэя, ну или злорадно ухмыляющегося Дина. Но никак не каре-зеленые глаза Сэма. Тот вздрогнул, когда она вскочила на кровати, и уронил вату ей на колени. Смотрел виновато, совсем забыв опустить руку. И попался в ловушку карих глаз с океаном бушующих эмоций, что невозможно было прочитать. Поддавшись какому-то порыву, Сэм потянул руку дальше, к щеке Ники. Но замер в каких-то пяти сантиметрах от лица.       Ника же смотрела неподвижно, даже не моргая. Рука Сэма чуть подрагивала, пропитанная легким химическим запахом. И очень хотелось податься вперед, к этим длинным и ласковым пальцам. В комнате тихо-тихо, только еле слышно дыхание. Сэм с волнением осознал, что этот миг особенный за последнюю неделю – впервые Ника настолько близко и совсем не пытается исчезнуть. Воздух у ее губ чуть дрожит, обдавая его пальцы. Губы приоткрыты, так и хочется провести по ним пальцем, едва задевая. Кажется, что сердцебиение слышно даже за дверью, так сильно оно стучит, отдается в висках, в горле. Где-то глубоко в карем море катятся волны каких-то чувств. Что там? Испуг? Ярость? Симпатия?       Ника медленно мигнула и волшебство разбилось, растворилось, как смазанное чьей-то рукой. И Сэм позорно сбежал. Испугавшись чего-то, что сложно или даже невозможно объяснить.              Как только дверь комнаты закрылась, Ника откинулась назад на подушки и загнанно скрылась под одеялом, укрывшись с головой. Как же так? Ведь столько лет прошло, а смотри-ка опять накрыло высоченной волной цунами и сердце ухнуло куда-то вниз, стоило Винчестеру оказаться так близко. И когда приподняла руку – увидела, как дрожат пальцы, затем почувствовала, как глаза щиплет горячим.       И с каких пор она стала такой размазней? Хотя вопрос скорее философский. И сама Ника, и Рэй отлично знают с каких пор. С первого курса Стэнфорда, конечно же.Когда вдруг все люди стали совсем не важны. Когда Рэй неожиданно ушел на второй план. Когда весь мир заменил один человек. Когда в душу ворвались два метра занудства с родинкой у носа. Когда это счастье грубо вырвали из сердца той рукой, что прижимала к себе по ночам. Вырвали и развеяли по ветру, не спрашивая ее мнения.       Она так была уверена, что справилась, что уже не больно, что сердце уже перегорело. Но стоило на горизонте появиться одному ботанику с его улыбкой и ямочками на щеках, как всё рухнуло, с силой отдаваясь в ребра. Все тщательно упрятанные воспоминания и чувства вдруг вырвались из темного угла, когтями разодрав с сердца успевшую нарасти корку, выдирая ее с мясом. Горько было от этого, больно и горько.       Сначала вернулась обида, которая еще в стэнфордском общежитии сдавила грудь, когда Сэм решил разойтись. Тогда было жгучее чувство, будто Нике с размаху дали под дых ножом, вывернули все внутренности и полили скипидаром. И слезы тогда были злые, обжигающие лицо кислотой. И внутри все рвали зазубренными лезвиями, кошки скребли железными когтями. Хотелось кричать, выть по-звериному и на стены лезть от не проходящей тоски. Вернулся шок от новости, что, не пройдя и года, Сэм начал встречаться с другой, с Джессикой. Ника помнила эту улыбчивую милую блондинку – не чета ей самой, с трудом сходящейся с людьми и почти не имеющей друзей. Потому и смирилась с этой новостью, хотя внутри что-то грызло и крутило, оставляя горький осадок.       Потом вернулась боль от проваленного задания, от дела, выбившем ее из привычной колеи. После которого руки стали по локоть в крови. Да что там по локоть – до плеч. Ведь Сэм с Дином герои, охотники с большой буквы. Спасающие мир и людей, не ошибаются, не оступаются. Она слышала о всех их делах, видела благодарных им людей. Что греха таить, следила за жизнью Сэма, не сумев справиться с тоской. И восхищалась, бесконечно восхищалась этим зубрилой, таким правильным, таким умным, таким надежным. А по ночам повторяла про себя, тихо моля «Лишь бы был жив, лишь бы был счастлив».       Но не с ней – излишне самоуверенной полукровкой, охотником-самоучкой, не сумевшей спасти несчастные жизни. После дела в приюте Святой Анны, она вообще не должна была выжить. Расслабилась тогда, отвлеклась, как новорожденный слепой котенок, и чудом с ума не сошла, когда неуспокоенный дух ведьмы начал выжигать ей разум насланными видениями. Дети, ни в чем неповинные сироты погибли по ее вине, по ее неосторожности. Как бы Сэм не хотел вернуться, но он не простит, ни за что не простит того, что она дала детям умереть. Пусть и завершила дело потом, но вот их этим к жизни не вернешь, ведь правда? Поэтому, что бы не говорили – ее руки все в крови.       - Ника. Кончай страдать.       Голос Габриеля вспыхнул яркой лампочкой в мозгу, как будто он и правда сидел рядом. Ника встряхнула головой, отмахиваясь от воспоминания. А его образ с протянутой шоколадкой сам по себе всплыл, улыбаясь и качая головой. Ох, Гейб. Знал бы как тяжело бывает отключиться от самокопания. А что делать, если ты знаешь, что дело в тебе? Куда убежать от чувства собственной вины? От себя не спрячешься, как не пытайся.       Ника сжала простыню, а непрошенные слезы брызнули и покатились. Она плакала, ревела, как ребенок, от осознания собственной вины, глотала всхлипы, уткнувшись в подушку. Будь ее воля – завыла бы по-звериному, срывая голос до саднящих связок. Но продолжала давиться рыданиями, лишь глубже зарываясь в подушку.       - Кончай реветь, тошно.       Но насмешливый и успокаивающий голос Гейба перебивали детские крики.       «НИИКААА!»       Слезы все бежали и бежали, будто кто-то вывернул внутри краны на полную мощь. И воспоминания из Иллинойса пролетали перед воспаленным воображением – окровавленный Джим с разорванным горлом (Господи, ведь ему лет пять всего было), рыжий пушистый Лютик с оскаленной мордочкой, близнецы Уолли и Молли с разорванными грудными клетками (они так радовались тем желтым апельсинам, что им принесли), Лара с выжженными глазами и размозженной об раковину головой (эта малышка так мило шепелявила из-за выпавших передних зубов), их картавящий Андре со сломанной шеей (едва ли он успел хоть что-то повидать) - целое здание с маленькими изломанными и измазанными кровью трупами. И всё, всё из-за неё.       Ника стиснула подушку в зубах, глуша рвущиеся из горла рыдания. Уже и слез не было, но спазмы продолжали сотрясать все тело. Разум все выдавал новые и новые образы залитых красным комнат приюта Святой Анны. Наконец организм не выдержал, устав от непрекращающегося плача, и Нику вырубило в сон.       ***       Все это короткое время, пока он сидел с вытянутой рукой, смотря глаза в глаза, Сэм даже не дышал. Поэтому, выскочив за дверь он вздохнул-выдохнул, впуская необходимый воздух в лёгкие, и вовсю клял себя, свою торопливость и эмоциональность.       Сначала он хотел спуститься вниз к Дину, спросить какого-нибудь совета или хотя бы просто поговорить. Все же старший брат имел опыта по части общения с женщинами побольше, чем у него самого. И наверняка знает какой-то чудесный способ восстановления испорченных отношений. Хотя Сэм не был уверен, что отношения с Никой следует отнести к категории «испорченных». Скорее подошло бы определение «разорванные». Потом вспомнил, что Дин наверняка дрыхнет на диване, что Рэй прозвал местной больничной кушеткой, под шум бормочущего телевизора. Все-таки ночная потасовка с демонами в стрип-баре выдалась тяжеловатой.       Рэй наверняка пошлет его куда подальше. Вампир вообще всю дорогу не разговаривал, молча уставившись в окно, пока Сэм прижимал к себе бессознательную Нику на заднем сиденье. Разве что еще в зале подбежал к ней, прощупал лоб и сказал, что та просто переутомилась, когда выбросила столько энергии. Шутка ли – одним махом ликвидировать восемь демонов. Даже Кас неодобрительно вздыхал, смотря на нее.       Именно поэтому Сэм решил пойти в свою комнату, чтобы упорядочить разбросанные мысли и хоть немного прийти в себя. Толкнул дверь, входя, перешагнул порог, потянулся, разминая усталые плечи, и застыл. Застыл, неверяще смотря по сторонам. Идиот. Это была не его комната.       В темноте ему некогда было разбирать дорогу. Он нес на руках Нику, думая лишь о том, чтобы побыстрее уложить ее в постель и дать ей отдохнуть. Скорее всего, он просто машинально зашел в свою комнату и положил Нику на свою кровать. Не зря он так быстро там сориентировался, моментально найдя аптечку и вытащив оттуда нашатырный спирт, когда Ника беспокойно заметалась на кровати. А теперь стоял в ее комнате, расплачиваясь за собственную спешку.       Каждый метр, каждый дюйм всех стен был обклеен рисунками. Они были прилеплены один за другим, местами перекрывая друг друга. Десятки, а может сотни рисунков. Страницы, вырванные из блокнотов, тетрадные, газетные, альбомные. Где-то пожелтевшие, где-то помятые, где-то потрепавшиеся. Рисунки, наброски, эскизы.       И со всех рисунков смотрит Сэм. Везде, на каждом листочке, повсюду Сэм - склонившийся над книгой, грызущий карандаш, смеющийся, запрокинув голову, облокотившийся об стол. Вот Сэм салютует кому-то бутылкой у него в руке. Здесь Сэм смотрит куда-то вправо, чуть склонив голову. Машет приветственно рукой, идя по дорожке. Сидит на скамейке, небрежно откинув руку на спинку. Спит за столом, подперев голову книгой. Пишет что-то, сосредоточенно хмуря брови.Каждая деталь аккуратно выписана, каждая линия обведена. Карандашные рисунки, легкие эскизы, некоторые из них сделаны ручкой, второпях. Где-то рисунок один, на всю страницу. А на некоторых листах их по два, а то и по три. Даже были видны пара набросков, сделанных прямо на бумажной салфетке.       Сэм расширившимися глазами обводил всю галерею и не знал, что сказать, не находил и единого слова. Лишь широко открывал рот, чтобы тут же его закрыть. Взгляд бродил по стенам и всей комнате, осматривая обстановку.       Стол, заваленный красками, кисточками, карандашами и бог весть чем еще, необходимым для рисования. На настольной лампе висел ловец снов – настоящий, из дерева, оленьих жил, с деревянной бусиной и орлиными перьями. На окне стояла ваза с букетом осенних листьев. Стены были исписаны рунами и енохианскими символами – защита от Ада, Неба и прочих сил. На кровати одиноко валялась мягкая игрушка, уныло уткнувшаяся мордочкой вниз. Присмотревшись, Сэм снова вздрогнул – небольшой серый бегемот с полосатым темно-зеленым шарфом – его подарок на Рождество.       Удивление сменилось пьянящим чувством - нарастающим изнутри и звонко отдающимся по нервам счастьем. Любит. Действительно, любит. Прав был Рэй, упрямо мотающий головой и твердивший «до сих пор». Сколько лет прошло, сколько всего произошло, сколько девушек встречалось – чувства никуда не делись, никогда не исчезали. Просто ждали своего момента. И вся эта неделя со всем этим показным равнодушием, демонстративным игнорированием была не напрасной. Черт подери, если это награда за его терпение – Сэм готов прожить еще сто таких недель ради такого итога. Господи, и правда – до сих пор…

***