Path of Hate: Samsara

      Не желая никого терять, Ты никого не хочешь спасти. И в этом факте нет ничего зазорного — стоит принять это как неотъемлемую часть жизни. Ранее Тебе не приходилось раздумывать и приходить к каким-то выводам, разделять всё на хорошее и плохое. Сталкиваясь со смертью изо дня в день, натыкаясь на раненых товарищей, в которых приходилось видеть нечто большее, чем инструмент для разнообразного времяпрепровождения и бесед, что-то в груди сжималось подобно тискам. От взгляда на тускнеющие глаза и лужу крови, в которой утопал некогда Твой собеседник, на губы, некогда имитирующие улыбку, чувствовалась пустота и разочарование. Ты видел лежащие трупы каждого из тех, кого считал другом. Но, к несчастью, это стало привычкой, которую не пытаешься изменить.       Ты ведь отлично понимаешь, к чему это приведёт, верно?       И ведь эта история начинается с того момента, как Ты касаешься смерти. Видишь и чувствуешь её, дланью своей забирающей близких, друзей и знакомых. В порыве этих ситуаций она рушит спокойствие и гармонию, как карточный домик. В тот день, когда домой пришла война, Ты сам неосознанно стал продолжением ноги, шагающей по землям невинных.       Как в один из зловонных дней солнце безжалостно выжигало серые оттенки на поле боя где-то на отдалённых северо-западных границах, некогда захваченных и уничтоженных. Вырытые глубокие траншеи, населённые сотнями и тысячами муравьёв с винтовками в руках. Громом среди ясного неба являлись раскаты артиллерии; просвистывали пролетающие снаряды, оканчивая свой полёт громкими хлопками на недружественном горизонте. Ударная волна колебанием доходила до моей позиции, сотрясая руки, удерживающие клочки газеты. А я, ни на миг не отвлекаясь, вчитывался в размякшие от сырости непогоды слова. Каждый раз в ожидании военной почты мне было интересно, что происходит позади меня, в государстве, которому дал клятву на крови. И каждый раз, удивляясь, приходил в восторг от прогресса в военно-промышленной области. Новое оружие, раз за разом превосходящее старое своей мощью и убойностью, но ни разу не увиденное воочию. Как в итоге оказалось, открытие второго юго-западного фронта всё это время поглощало новые ресурсы. Но насколько ярким и тёплым ни был день, в глубине всегда был холод, растерянность и безразличие.       И как миновала минутная стрелка час, в мгновение запястье прошибло тонким электрическим импульсом, а после раздался очень громкий одиночный короткий свист за спиной.       Сигнал на подготовку.       Я крепко сжимал самозарядную винтовку, впиваясь пальцами левой руки в цевьё, царапаясь и обламывая ногти. После первого свистка обычно следует симфония тяжёлой артиллерии. И это уже заключительный сигнал на подготовку.       Виднеется красная форма и плотные ряды недружественной армии, единым шагом идущей к нам. Поддержка крупным калибром имелась и у них — мортирами, распыляющими пороховые облака где-то на дальнем фоне. К основному строю подкатывали артиллерийские отряды. Несмотря на грохот, поднимающуюся пыль и грязь от каждого разрывающегося снаряда, натренированные команды в опасной близости останавливали орудия, тут же точечно разворачивали их в нашу сторону, и раз в несколько минут пускали ядра. Одно из них почти долетело до моего укрытия, засыпав грязью, ветками и осенними листьями каску с серым бушлатом.       Земля ревела, содрогаясь от каждого всплеска воронок на своей коже, заглушая барабанную дробь истошными криками и впитывая реки пролитой крови.       В этот момент я не испытывал страха — лишь волнение перед предстоящей абоминацией двух сторон. Уже отчётливо слышен был марш линейной пехоты, удары барабанов. Видны развевающиеся флаги, насквозь пронзённые пролетающим свинцом… Чрез сильный и продолжительный артиллерийский гул позади меня, марш противника оканчивался раскатом попеременной стрельбы, а из этого густого искусственного дыма со всей яростью, страхом и отчаянием, сопровождаемым боевым кличем и вытянутым вперёд мушкетом со штыком, летели со всех ног солдаты империи Эриха Марта.       Наши солдаты, словно кроты, вылезали из окопа, совершали выстрел и ныряли обратно. На пару секунд. Отодвигали продольно-скользящий затвор на себя, подавая патрон в патронник, и задвигали обратно. Мне приходилось в точности следовать тому же принципу, но оставаясь в позиции своей открытости, улавливая взглядом нацеленный на себя штык. Каждый спуск указательным пальцем — и я больше не видел сверкающее лезвие. Главное — контроль дыхания, ибо можно легко сбить себя с ритма и потеряться. Благо, прошедшие несколько лет пошли на пользу в создании привычки, отзываясь точной стрельбой по живой и движущейся мишени.       Взрывы. Ударные волны. Взрывы. Крики. Барабаны. Выстрелы. Какофония звуков, застрявшая в голове. Гудящая и ставшая целым продолжением мыслей. Потерянный взгляд и фокус лишь вперёд.       И вдруг — так тихо.       Настолько тихо, что слышно биение сердца и разговоры за стеной, дверями. Где-то в помещении. Кажется, голова начинает подниматься над столом, свисать над кучей стопок документов. Затёкшая рука неестественно и резко, с глухим стуком, уткнулась ладонью в деревянное покрытие. Утираю слюну с уголка губ, зеваю. Уставшие и слипшиеся глаза всматривались в стрелки наручных часов, а я хрипло и сонно сказал:       — Десять минут третьего, значит? — Правда, голову не посещали мысли касательно этого времени. Возможно, кого-то ждал или куда-то пора идти?       Свободная рука касается лба с отчётливо отпечатанными складками рубашки и пуговиц рукавов, а в затылке отдаёт ноющей пульсирующей болью. На фоне сквозь неразборчивую беседу отчётливо всплыл вопрос: меня ждут дела, но какие?       Постепенно голова начинает заполняться волнами нарастающего шума войны, а в ушах звон. Короткий электрический импульс в руку пробуждает моё сознание. Открываю глаза. Отстраняюсь затылком от стенки окопа и отправляю сползающую помятую каску с гудящей головы в противоположную стену.       Неужто потерял сознание? Отправился в короткометражный сон, побывав в чьей-то шкуре, в какой-то из альтернативных реальностей, фон которой был приглушён реальной ситуацией. Не столько, сколько побитое выражение уже разлагающегося поодаль меня лица мертвеца с ужасом, застывшим на устах.       Тут же начал приходить в себя.       Потряс головой, поправил бушлат, задрал левый рукав и всмотрелся в часы. На застывшие секундную, минутную и часовую стрелки.       Десять минут третьего, значит?       Свист над головой, и я ныряю глубже в окоп, схватившись за винтовку. Нагретое дуло, о которое я ожёгся, и застрявший патрон между досылателем и затвором; лежащая каска, навылет пробитая с обеих сторон, воткнутый штык с оторванным дулом мушкета, ошмётки кожи, кровь и прикопанные гильзы. Высунулся из окопа, аккуратно разглядывая нынешнюю ситуацию, а также противника, использующего все имеющиеся ресурсы и вооружение. Был засыпан беспорядочным градом пуль и осколков. Повезло, что шальная пуля не рассекла щёку, а что ещё лучше — не попала. Резко пригнулся, переживая эту нелепую ситуацию — или непонятное явление? Это ведь не впервой — ощущать, видеть и слышать, как пули мимо просвистывают. Вонзаются в земную гладь в паре миллиметров от. Не привыкать — и это не пугает. Но чувство, будто это впервые произошло со мной.       Стоило пройти десяток метров по окопу, встречая ожесточённую борьбу солдат с ножами в руках, как плечо моё ощутило отдачу. Вылетела гильза, а товарища по окопу залило ошмётками некогда бывшего лица нападавшего. И я иду дальше, сквозь трупы и солдат, ведущих огонь на подавление из стационарного автоматического оружия.       Солнце светит ослепляюще ярко и прожаривает смердящие трупы, а я наслаждаюсь этим мерзким зловонием, всё ближе подбираясь к центру поля, усеянного уже новым удобрением из плоти, льняной ткани и стали. За нашей линией фронта — тишина. Постепенно прекращалась и стрельба на фоне этой мясорубки.       Двойной громкий свист. Значит, команда продвигаться.       Продолжительный второй свист — атаковать.       Бегущие с поле боя оказываются либо пленными, кто сумел зарыться и спрятаться от перекрёстного огня со спины, либо зловонными трупами, богом забытыми на этой земле.       Такие моменты в истории государств нормальны. В них нет ничего обычного, кроме переживаний и страха людей, вовлечённых в эти события. Людей, потерявших родственников, существ, оказавшихся в рабстве, казнённых за неповиновение, сожжённых и разрушенных домов, сирот. Для этого мира это нормально и обыденно. И, следуя победным маршем в глубины другой страны, оказавшейся неспособной совладать со своим противником и подавившей её мощью, я не чувствовал жалости или сострадания — для меня это тоже обыденность. Это навевает воспоминания из прошлого, вызывает глубинные эмоции — и всё. Тишина и пустота, будто ничего и не было.       И вот мы уже шагаем строем по вытоптанной тропинке через поля и леса, опустевшие разграбленные деревни и посёлки. По землям, знакомым мне с детства, по родным местам, отзывающимся неприятными воспоминаниями о детстве — насильственному захвату и уничтожению моего дома, моей семьи и моего непринуждённого спокойного будущего. А мародёрство среди победителей здесь никак не редкость — так же, как и устраивать бартер награбленным между собой — солдатами. Вижу довольные, спокойные и радостные лица, некогда пребывавшие в страхе и отчаянии. Мне это неинтересно, но я наблюдаю, слушаю. У кого-то — серебряная брошь или фотография красивой женщины, жены, дочери. Неважно. Так время быстрей летит, нежели витать в собственных мыслях и размышлять о неизбежном. В этой каше я варюсь уже долгие семь лет.       — Слушай, парень! — обращается ко мне сзади неизвестный, приобнимая за плечо. — У тебя случайно табачка не найдется?       Нет, не курю, отвечаю я исподлобья, сбрасывая повисшую руку с плеча.       — Ну ты и зануда, — ответил неизвестный, возмутившись, и, теряясь в скорости, занырнул к своим ребятам позади идущего строя.       В жизни не наполнял свои лёгкие чем-то кроме пороха, пыли и дыма, и не вижу причины дополнять.       А зачем?       Чтобы приглушить атмосферу вокруг или притупить обоняние? От одного запаха воротит. Отвратительно. И ведь приходится сморщить нос от наступающего, уже рассеивающегося дыма от колонны, впереди идущей. Где каждый третий, упиваясь горем, думой или волнением с радостью, пытается заглушить внутри себя частичку терзающего отчаяния. Отрезвить свой разум и успокоиться, заставляя сердце с каждым вдохом и выдохом дыма биться всё сильнее и отчётливее.       А некогда засеянные поля превратились в кратерные пустоши с островками выросшей по грудь травы, ярко-жёлтых и красных оттенков цветов, торчащих из этой непроглядной чащи. И где-то там обитают скелеты, остатки снаряжения и забытые, потерянные мирские блага. Ядровая пушка, дулом закопанная, словно страус, в землю… Потерявшая свои колёса, разорванные и разбросанные щепками, унесёнными прохладным осенним ветром, обдувавшим мою загрубевшую кожу, пригретую тёплыми лучами уже садящегося янтарного солнца, расплывающегося по всему горизонту. И ни единой тучи — лишь тусклые очертания звёздного иссиня-голубого неба обрамляли золотом, приоткрывая свою тёмную завесу бесчисленных белых глаз. Когда-то каждый день я наблюдал за небом. За его естественной красотой и бесконечным океаном на горизонте. На миг теряя себя в этом мире, замирая в тишине сознания, растворяясь в неизведанном океане звёзд и пустоты.       Красиво и умиротворяюще. Заглушить бы едва слышимый грохот пушек и самолётные двигатели на высоте птичьего полёта.       А что сейчас?       Оказавшись на фронте, история тянулась с детства — тех прошедших мест, наполненных запустением и разрухой, болью и горечью. Ненавистью и мстительностью.       Отец всегда твердил мне о важности подготовки к будущему, накидывая к моему взрослению постоянные бесчисленные тренировки, закалку тела и разума, уводя страхи и утрату глубоко внутрь себя.       Говорил мне, что месть и ненависть лишь разъест меня изнутри. Сожмёт мои чувства в кулак и разорвёт. Но я этого не принимал, и осознал лишь когда нога моя коснулась тропы, усеянной головами невинных и непричастных. Когда моя мстительная жажда разрушений не привела меня к стремлению мира. В новом нетерпении достичь спокойного будущего и гармонии на контенте. Планете. Но я всего лишь обычный солдат, не страшащийся смерти, самоубийственно летящий вперёд. Слышащий тех, кто, цепляясь за жизнь, погибал. А в этом моменте собственная смерть звучит как блаженство. Горько-насыщенная и сладкая.       Это было последнее сражение, отчаянное со стороны цивилизации, впоследствии оказавшейся на грани уничтожения и захвата. Конечное, что довелось увидеть — казни сотен и тысяч военнопленных и граждан, отказавшихся от судьбы. Гонения и рабство людей отличных рас привитыми пропагандой.       Если бы всё это оказалось отправным пунктом в мирную жизнь, несмотря на все чувства, увиденные и поглощённые мною на новых землях, сопровождаемых яркими языками пламени, разрушениями величественных статуй лица Империи и болью людей — не знаю, стал бы я счастлив. Но знаю наверняка: цель, которая теплится во мне, не даст отсидеться.       Почему-то средь толпы бесчисленных глаз и серьёзных физиономий — на моей выступает улыбка. А в глазах отражение бьющегося в небосвод пламени, крика и плача людей. Неосознанно я вскидываю руку, оголяя запястье, а часы живут, показывая время бесчисленных невзгод.       — Эндейл, — обращает моё внимание командир верхом на бочке, на заднем плане озвучивающий фамилии, а я даже не оборачиваюсь. — В течение тридцати минут быть готовыми в опорном пункте.       Не сводил взгляда, а душа наслаждалась, мысленно находясь в другом месте. Чувство волнения пронизывало до глубины, а при мысли о недавних новостях лишь усиливалось.       Тяжёлая рука легла мне на плечо, массивной тушей подкатывая ко мне. Я не сразу понял, что это коллега.       — Ну что, дружище. Вот мы снова встретились! Ха-ха. Твоя физиономия ни капли не меняется.       Не помнил имени, хотя лицо было очень знакомым. Манера поведения и холодный взгляд. Отрешённый. Тяжёлый хриплый голос с восточным акцентом. На что я ответил вопросом, кто он.       — Рэйн, ты чего?! Неужели не помнишь меня, Гарта! Ну ты даёшь, а ведь столько раз общались и виделись, — он немного расстроился, даже в какой-то степени разозлился. Похлопал по плечу, развернув и уводя моё тело в сторону пункта. — Но ничего, судьба-проказница снова свела нас — ведь нас отправляют на север. Больше узнаем на коротком брифинге.       Кивая, я поддаюсь хватке светловолосого, встречая отстранённые взгляды новой группы, новых лиц и голосов, расходящихся между собой.       — Добро пожаловать в командировочное путешествие на край северных земель, — высиживая нагретое место своей пятой точкой, во весь голос заявляет мужчина средних лет. Облокотившись на ящики с амуницией, окидывает нас с Гартом оценочным взглядом, прикрытым тенью широкополой шляпы. — Пока тебя не было, Гарт, мы с Эриком обсуждали возможное прохождение по неизвестному маршруту вглубь леса. Итак, когда все здесь, попрошу вашего внимания, господа.       Минутное молчание, сопровождаемое выстраиванием в полукруг, закуриванием сигарет, кашлем и окидыванием пространства ожидающим взглядом.       — Итак, начнём. Во-первых, представляюсь, кто не знает: Эдгарт Хо — уоррент офицер первого класса. Один из представителей военно-рейдовой группы специального исследовательского назначения…       Эдгарт говорил с чётко выраженными нотками позитива и строгости, спрятанным отголоском хладнокровности и расчётливости, обращая взгляд и слух каждого на себя и только. На мгновение мне самому пришлось отойти от мыслей, терзающих черепную коробку. Не моргать и стоять, оперевшись на одну ногу. Даже расслабился — правда вывел из равновесия очень громкий хлопок на фоне и последовавший за ним взрыв, направивший внимание на стоящий позади шум, и разорванный, как бумажный, кирпичный дом. Возник гам и восклицания. Раздалась одиночная стрельба, утихомиривающая крики — но накатывала новая волна. И вновь выстрелы.       — Я не понял!       Громкий голос, срывающийся в крик — я в оцепенении и в нависающем страхе. Офицер покинул своё место и оказался в полукруге, окидывая холодным, но таким жутким взглядом, создавая ассоциацию с нависшей опасностью и смертью.       — Когда я говорю, внимание только на меня! Слышать и слушать только меня! Если я говорю — все молчат и внимательно укладывают каждое слово у себя в голове. Те, кто уже имеют опыт работы со мной, знают, что лучше запомнить эти рекомендации и не нарываться на замечания.       Понимая жёсткий нрав, приходит осознание, что этой акуле палец в рот класть не стоит, как и всячески нервировать подобными моментами, иначе останусь поглощённым целиком. С тяжестью сглотнул слюну. Моя стойка оказалась по швам, а взгляд — однотонным, не способным держаться наравне со взглядом Эдгарта. Затряслись руки. Чувствую опасность, исходящую от него. Невообразимую и безвестную, кою я не чувствовал за всё время службы.       — Даю десять минут. Десять! Чтобы каждый из вас был готов к дислокации, — разбавляет он. — Вся остальная информация будет по дороге.       И время пошло. Вновь наедине с мыслями. Вновь разрывая зрительный контакт с Гартом и остальными солдатами. К наступающему вечеру мы не перекинулись ни словом. В тишине, сопровождаемой гулом дизельного мотора и завыванием ветра под брезентом кузова грузовика. А тот парень, что не уложился в считанные секунды, бегом следуя за колонной с керосиновой лампой в руках, срываясь на глубокую одышку и намереваясь упасть на подгибающиеся колени, отдавал последние силы, дабы не отстать. Не помню, чтобы видел его на месте прибытия.       Как же это всё бестолково и до неприятности грустно. Взять бы в расчёт несколько десятков людей, начать отправление вглубь этих завалин, имеющим быть место посреди непроглядной чащи леса, в простонародье названным местными «Длани Язд». А не торчать несколько суток в таверне и не слушать весь тот бред, что несёт каждый поддатый после хмельного местный ублюдок. Руки имеют слабость — дрожат после пары стаканов самогона. Теряется равновесие в теле, а товарищи за соседним столом уже опрокинули головы назад, похрипывая в такт фольклорной музыке, раз в несколько суток играющей на живом выступлении в этом затхлом, но кажущимся таким родным месте.       Взгляд мутится, а люди двоятся. Кажется, хватит, говорю я сам себе, стараясь удерживать тремор, запирая руки в карманах брюк, нащупывая винтовочные гильзы, бренчащие монеты. Не слишком сильно организм приспособлен к алкоголю. Да к такому, что спустя несколько минут молчания и сухости в горле чувствуется жжение и раскочегаренная печка в животе.       На улице холодает, и в какой-то степени это спасает. Падают снежинки, покрывая кроны деревьев приятным на вид одеялом. Оголённые волосы сыреют, а ботинки топчутся по грязи, ранее бывшей твёрдой дорогой.       И за что мне всё это?       Спросил небо сержант, сидевший на углу у трактира, задрав голову в потемневший от времени потолок. Правда, самому бы хотелось знать ответ на вопрос, зачем.       В таких отдалённых от цивилизаций местах, казалось, и не слышали о войне, спокойно проживая каждое мгновение в мире и бесконечно красивом сезонно меняющемся пейзаже. На такой манер становилось спокойно в мыслях, а в сердце возникало пламя сомнений. Это не справедливо.       Несправедливо, говорю я сам себе. Туплю взгляд в небо, а в снежинке, медленно кружащей мне на лицо, на какие-то доли секунды вижу отражение монстра, рассматриваю и забываю, ловя глазом маленькое сырое зеркало.       В голове вспыхивает образ полыхающей деревни, стоящей перед величественным горами, имитирующими длани, пропускающие небесный глаз, янтарный утром и иссиня-тёмный на закате. Окружённые холмами, елями и свежим воздухом, трещали под огнём деревянные постройки, и запах гари поздним моментом прерывал голос смерти и вой кого-то нечеловеческого происхождения. На лице выступила глупая улыбка, а после — радостная ухмылка и лёгкий расслабленный выдох. От удара рукой покраснела щека, выступили капли крови. А в дрожащей ладони, стиснутой в кулак, из-под пальцев выступали металлические фрагменты. Эта грёбанная физиономия не сползает с лица, отчего с ещё приложенной силой кулаком бью по губам. Роняю мусор из расслабленной ладони и с усилием, до свербящей пульсирующей боли, оттягиваю уголки губ вниз.       О чём ты, мать его, думаешь?! Повторяя вновь и вновь, заезженной пластинкой прокручиваемой, пытался обнулить свои воспоминания. Саднящим чувством физической расправы заглушая разум, полный образов и мыслей.       Все действия имеют последствия. Даже мысли. В лучшем из случаев Ты даже не заметишь их. А они напрямую повлияют на мир и создадут финал, достойный быть известным. Но как только Ты узнаешь — падёт занавес, а жизнь уже не будет прежней. Тщательно выбирай действия и контролируй мысли, иначе прах дней минувших застрянет в лёгких.