Сегодня

Он обо мне не знает почти ничего — я не рассказываю. Рассказываю лишь о чувствах к нему, сама себе. И на мое же удивление, об очень сильных чувствах. Как я не заметила их раньше? И в то же время появилось хобби — открывать в нем что-то новое. Его любимый цвет или первый фильм, тронувший его до глубины души, песни, запавшие в память, и Сербия. Она является огромной частью его мыслей. Никто не любит родину так, как он. И с каждым его словом я тоже начинаю проникаться симпатией к этой необычной стране, такой близкой с Россией, но такой отличающейся. Родители занимают все его приятные воспоминания, которыми он с радостью делится со мной. Я довольна как кот, каждый раз, когда события прошлых лет заставляют его улыбаться, пусть и с тоской в глазах. Я прекрасно его понимаю, ведь сама потеряла родных, но не так, как он. К счастью, Паша не просит меня трепаться о себе, ему хватает моей молчаливой поддержки, или объятий с шепотом: «Я с тобой». Иногда, в разговоре проскальзывают какие-то истории, которые происходили давно, будто в прошлой жизни, а он цепляется за них, как утопающий за руку помощи, стремясь захватить больше моментов моих воспоминаний. Порой на меня накатывает дикое желание рассказать ему все до последней капли, и тогда я сдаюсь. Выключаю голову и даю сердцу делать то, что хочется. Но почему-то в такие моменты мы не болтаем до утра о нашем прошлом, а утопаем в поцелуях. Мне необходимы его губы сильнее всего, а он безумно рад быть мне нужным. Как я раньше справлялась одна? После того вечера на крыше мы больше не расставались. Так и уснули в его номере, обнимаясь. Паша не соврал мне, когда пообещал быть серьезным. Думаю, у нас все по-настоящему. Как он и говорил. Но еще никто не сказал главных слов. Он не уверен в своих чувствах? В моих? Я все же сомневаюсь, ведь со дня после ареста Алехина прошло всего пару недель. Чувства не могут усилиться так быстро. Мы все еще не были близки. У меня уже сложилось впечатление, что я его не интересую, хоть и понимаю, что неправа. Я получаю подтверждение этому каждое утро, когда мы просыпаемся. Я вижу его желание, и он это замечает, но ничего не делает. Совсем ничего. Ни прячет от меня утренние чувства, ни пристает ко мне, в хорошем смысле, да и в плохом тоже. Ждет моих действий, а я жду его. Как-то безвыходно, но, кажется, что еще чуть-чуть и сама наброшусь на него. Особенно стало трудно продолжать его «игнорировать» на работе: мы решили не афишировать наши отношения раньше времени. Бывает, что Паша отправляет в свой номер друга с девушкой, чтобы персонал не думал лишнего. А мы с ним в это время гуляем, гуляем до поздней ночи, и приходим в свободный номер далеко за полночь. Если честно, я и представить не могла, что Паша, Павел Аркадьевич, может быть таким. — Канаева, вернись на Землю, — уставший голос Юли вырывает из раздумий. — Нам всего один номер остался, и можем сваливать. Так что давай, не спи. Осознание иглой впивается в мозг: «Всего один? Но ведь еще даже обеда не было!» — Почему сегодня так рано? — язык опережает проскальзывающие мысли. — Ты вообще все профукала? Приезжает какая-то мадам и всех вышвыривают из отеля, чтоб не мешались. Так что у нас внеплановый выходной! — рыжая буквально летает по номеру, нараспев рассказывая мне про эту важную тетку, ради которой опустошают отель. Усталости, как не бывало. Все же странно, что даже горничных отправили по домам. — Кстати, Дашка, я слышала как девки трепались в мойке, что Эта, — она нарисовала в воздухе очертания очень фигуристой женщины, — без ума от нашего Павлика Аркадьевича, ты прикинь? А ведь если он ею займется, то в отеле все вернется на круги своя, и Никитку выпрут, — странным, даже мечтательным голосом заканчила девушка. — Ну, они всегда что-то говорят, и чаще всего, потому что это ты же им и рассказала, — наглая ухмылка, сворованная у Паши, пришлась как раз к месту. Я и не думала, что видеть растерянность на лицах людей так упоительно. — Даш, не говори ерунды, — она явно нервничает: заламывает руки и прячет взгляд, — ничего это не я. Ну да, конечно. Да у нее даже мысли путаются. Вот хитрюга, опять слухи распускает. А светлый хвостик уже мелькнул в дверном проеме и цокот форменных туфель стремительно отдалялся. «Отлично. Я одна должна убрать этот бардак?» С обреченным выдохом плетусь к кровати, чтобы поменять постель. Уборка уже въелась в кровь так, что наведение чистоты позволяет снова уплыть в бурном потоке мыслей, не думая о телодвижениях. И эти предатели, как и всегда, отправляют меня к раздумьям о наших отношениях. Паша. Невольно всплывает его образ в голове: четкие скулы, легкая небритость, взъерошенные волосы и необычно глубокие темные радужки, как две черные пропасти, втягивающие душу каждой симпатичной девушки. Как и я умудрилась в них попасть? Ведь так старалась не смотреть ему в глаза. — Эй, Канаева! Очнись! — противный голос уже второй раз заставляет отвлечься. Я поднимаю отрешенный взгляд на начальницу. — Давай, перебирайся уже в 412. Здесь чисто, — в подтверждение своих слов она провела рукой по раковине, которую я протерла почти до дыр. Непривычно слышать от нее похвалу. Покорно киваю и складываю чистящие средства в тележку.

***

— Сюрприз! Я уже все убрал, — довольный тон в голосе заставляет замереть на пороге 412. Зачем он пришел? — Зачем вы это сделали? — озвучиваю свой вопрос и прохожу в номер, захлопнув дверь. — Я лишь чуть-чуть тебе помог. Ты против? — так хочет стереть эту глупую ухмылку с его лица. — Против, — строгий тон мигом убирает неуместные искры из его глаз, — Никита Андреевич, не делайте так больше. Дайте мне спокойно работать! Вот черт. Как-то вылетело из головы, что Никита продолжает за мной ухаживать. И странно, что Паша даже ему не захотел рассказать о наших отношениях. «Пусть помучается, ему полезно. Это будет лишь нашей тайной. Как и ты — только моя». Улыбаюсь мыслям, но назойливый голос явно мешает. — Даша, что с тобой? Все же было хорошо, — что он вообще несет? Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться и не кричать на него. — О чем вы говорите? У нас ничего не было, и быть не может. Вы вместе со Светой, и вы не должны были целовать меня на сцене, мы это уже обсуждали. — Ну, прошу тебя, подумай! Я, ради тебя готов отказаться от нее. Я готов стать горничной и помогать тебе с уборкой. Я что угодно могу сделать, лишь бы ты была со мной, — его преданности в глазах мог бы позавидовать любой щенок, а сдержать хихиканье от образа Никиты Андреевича-горничной у меня не получилось. — Я сказал что-то смешное, госпожа горничная? — опять его мерзкая улыбочка и мгновенный ступор от обращения ко мне. «Госпожа горничная». Он не имеет права так называть меня! Это была последняя капля. Пока я топчусь от беспомощной злости, Дягилев делает шаг навстречу и прижимает меня к себе. Секунда — и он приник к моим губам. Ярость кипятком течет по венам, заставляя со всей силы залепить ему пощечину. Мне самой стало неприятно от звука шлепка, а он даже не шелохнулся. И вырваться не получается. Пока он безжалостно заставляет меня ответить на поцелуй, я лихорадочно пытаюсь придумать способ оторвать его от себя. — Отпустите меня! — превратилось в неразборчивое мычание от натиска его рта. Что делать? — Могла бы разомкнуть губки, — все же отлепившись от мне, произнес он, и омерзительная похоть его слов и взгляда заставила слететь с катушек. Моментальная реакция: отскок на шаг назад, удар, и его тело падает на пол, отключившись после громкого треска сломанной челюсти. Довольная улыбка не сходит с моего лица, как не пытайся от нее избавиться. Но номер все равно мне нужно убрать, а то со-владелец абсолютно бесполезная горничная. Снова прыскаю от своего воображения. — Милая? В чем дело? — родной голос, вытягивающий меня из кошмаров прошлого так много раз, заставляет застыть на месте в полной растерянности. Забавно, наверное, выглядит девушка со смазанной от наглых приставаний помадой, рядом с почти-хозяином отеля, валяющегося в полном отрубе от ее удара. Победная ухмылка так и застыла на губах. — Все в порядке, Паш. Теперь точно в порядке, — я кошусь на Никиту Андреевича, и у моего парня застывает вопрос в глазах. — Он полез к тебе, да? Вот урод! — даже такая ревность в его исполнении выглядит безумно мило. Но этот собственник уже полетел пинать валяющегося парня, так что я перехватываю босса в свои объятия. — Ты же знаешь, что я себя в обиду не дам, все хорошо, — он успокаивается от моего голоса и обнимает меня в ответ. — Но я же твой мужчина, твой защитник! Я должен был доблестно спасти тебя от него, — эта притворная грусть с его акцентом звучит просто умопомрачительно. — Даша? — «лишний человек» в этом номере подал первый признак сознания. — Да заткнись ты уже! — Паша, все же, подходит к нему, поднимает за грудки и бьет его по другой стороне челюсти. Влажный хруст, и его бывший друг снова не с нами. — Давно я хотел это сделать, — он садится рядом, на кровать, под моим восхищенным взглядом. И правда, защитник. — Еще с того дурацкого конкурса! Как же он меня выбесил. Надоел клеиться к тебе, — возбужденный тон приятно ласкает уши. — Поэтому я и предлагала рассказать ему, что мы вместе, — сквозь улыбку голос получается еще нежнее, чем я думала. — Ничего страшного, еще успеем. Но теперь-то он точно поймет. — Да, если вспомнит, — мы оба смеемся над моим нелепым замечанием. — Помочь тебе убраться? — ему не идет тревожность. — Нет, я сама. Всего лишь эта комната осталась, и все. Украдешь меня из дома? Хочу провести лишний выходной с тобой, — мечтательный взгляд невозможно спрятать, да я и не собиралась скрывать от него свои намерения. — Как скажете, госпожа, — он галантно целует мою руку и выскальзывает из комнаты.— Увидимся в 5. Только ответь на звонок! — радостный, любимый голос исчезает за хлопком двери. «Любимый»? Как странно. Видимо, я начала осознавать, к чему все идет. Но еще слишком рано что-либо говорить, пусть только мысли знают эту тайну. И теперь, смакуя в голове новое слово, больное сознание начинает изощряться: «До встречи в 5, любовь моя».