Сегодня

Я была права. Все прошло. Это, так, минутная слабость. Почти минутная. После тех событий нам дали пару выходных, и следователи искали похитителя сумки. Павел Аркадьевич понимал, что операция сорвалась из-за него и поэтому извинился перед этими грозными дядьками. После того дня мы не виделись, да и не особо хочется. Он подвез до дома, я чмокнула его в щеку и убежала. Он и не пытался догнать. Я лишь заметила его улыбку краем глаза. Мы с Юлькой успокоились, перевели дух, и вышли на работу. Первая половина дня прошла на удивление спокойно, не считая еще слонявшихся туда-сюда полицейских. Лишь ближе к концу смены он меня поймал, точнее, прижал к стене в дальнем углу холла. — Снова в прятки играем? — опять этот пронизывающий взгляд. Не хочу поднимать голову и смотреть ему в глаза. Я стою, пялюсь на вырез футболки, будто очень увлечена его ключицами. Хотя, на самом деле, подглядываю за его злостью из-под опущенных ресниц. — Что-то не так, да? Знаешь, я ведь тебе не верю. Какое, к черту, ФСБ? Как они наткнулись то на тебя? Почему именно на тебя? Или, может, ты что-то не договариваешь? Лучше признайся, солнышко. Пока я сам не узнал, — он безумно злой. Кажется, что еще чуть-чуть, и раздавит меня об эту самую стенку. — Я вам не врала. Можете спросить у Егора. Он видел, как я вышла из отеля тем вечером, направляясь к вам, — как я могу сохранять такой спокойный голос? Павел Аркадьевич закатил глаза. Да, снова на «вы», ну и что? То была слабость. Часовая слабость. — Егора? Это еще кто? — это ревность, или мне кажется? — Боже, — а теперь моя очередь закатывать глаза от бессилия хозяина отеля, — старший портье, стоит в холле. Ну, высокий еще, темненький, — добавляю я, видя искреннее недоумение в его глазах. — А, понял. Этот псевдо-покоритель сердец, — интересно, а реально закатывать глаза еще сильнее? — Я поговорю с ним, а потом вернусь к тебе. Дотронувшись рукой до моей щеки, он отвернулся и ушел. — Эй, ты! Да, да. Беги ко мне. Насмешливый тон в звонком голосе обращен уже не ко мне. Какого черта это было? Что за резкие смены интонаций? Что с ним происходит? Обессиленно выдыхаю и иду к лифтам. Нужно еще за Юлей зайти, и потом топать убираться. Физическая работа помогает отвлечься от надоедливых мыслей, кое о ком в частности. Но его голос упорно отдается эхом в голове: «Ты мне так дорога» «И ты мне» Ну почему эти слова не выходят из головы? Я понимаю, что просто погорячилась, когда сказала это ему. Он мне не нужен, как и я Паше. Мы просто были слишком потрясены, чтоб нормально мыслить, правда же? Нет. Он прекрасно понимал, что говорил. И это было не спонтанно, для него. Только для него. Хотя, зачем врать себе? Пора прекращать — дурацкая привычка. Тогда начнем с самого начала, с простых вопросов, верно? Боже, Канаева, ты уже сама с собой во всю треплешься! «Да без разницы» — отнекиваюсь от ненужных мыслей. Нужно собраться. Хорошо, что я уже убралась, можно полноправно отвлечься. В номер, вроде, никто не должен прийти — постояльцы уехали, а значит, он в моем распоряжении. Откидываюсь на кровать и погружаюсь в раздумья. Павел Аркадьевич. Паша. Что я о нем знаю? Ну, он хороший, немного грубый и очень непонятный. Погибли родители. Ему не нравятся шумные вечеринки, если только на ней нельзя кого-нибудь склеить. А еще он почти не управляет отелем. Не густо. Он все так же думает только о постели? Если судить по последним нашим разговорам, то нет. Да и я давно не видела около него какую-либо девицу. Ухмыляюсь этой мысли. Весьма непривычно ощущать к нему что-то теплое, даже светлое. Ладно, поехали дальше. Что я к нему чувствую? Симпатию. Все же, признаю, он красивый. Уважение. Только он мог бы, наплевав на все, ворваться в оцепленный ресторан. Теплая улыбка трогает губы, когда я вспоминаю этот момент. Излишнее волнение тогда мне совсем не помогло, а он вообще всю операцию сорвал. Почти сорвал. И снова улыбаюсь, вспоминая наши объятия в прачечной. А тот поцелуй, ох, до сих пор будоражит душу. Куда-то не туда меня понесло. Эти все воспоминания такие приятные, потому что тогда я была в шоке? Или он мне дорог? Важен? Нужен? Не знаю, но хочу разобраться. Это сложнее, чем я думала. Но, он хотя бы перестал меня бесить, давно перестал, кстати говоря. И в его словах было куда больше похоти, чем сейчас. Меняется он или мое отношение к нему? А может все сразу? Не знаю. Я опять не знаю! Как много неопределенностей. — Ты чего тут разлеглась? А, ну, быстро метнулась в 310! Срочная уборка, — строгий голос этой стервы заставил вынырнуть из вороха мыслей. — Сию минуту, госпожа, — надеюсь, трудно было не услышать сочащийся сарказмом тон. Поправляю кровать, натягиваю туфли и плетусь к тележке. Не думала, что ничего-не-делание помогает так же, как и работа. Но, тогда, к чему я пришла? Паша мне нравится. Неплохо. Я скучаю? Вот, блин, здесь ответ я точно знаю. Очень. Но не знаю, почему. Или даже по чему именно? Да нет, знаю. По губам. А еще по рукам. И его теплу. Ему очень идет улыбка, но искренняя. Не та, которой он приветствует каждого чиновника, приходящего в отель, а та, которой он улыбался мне в туалете с разбитым носом. Или несколько дней назад, когда звал на свидание. Или как в тот вечер, у стиральных машинок. Забавно, но теперь эти воспоминания стали еще теплее. Стучусь в номер — молчание. Открываю дверь и вижу очередной бардак. Хорошо, что хоть не такой лютый, как был в номере до этого. Приступаю к рутинным делам и снова погружаюсь в мысли. А ведь этот номер соседний с номером босса. Не замечала, что в комнатах такая хорошая слышимость. Секунда осознания, и шок. Девичьи стоны отчетливо слышны из соседней ванной, а в голове одна мысль: Дура! Вот почему он так долго не появлялся. От дневного разговора прошло часа 3, не меньше. А я только стала считать его порядочным человеком. Только позволила себе думать, что что-то значу для него, как сразу получила. Отрезвляет моментально, как пощечина. Беру себя в руки и спокойно выхожу из комнаты, предварительно наплевав на претензии начальницы. Тут же отгоняю мысль войти в 311 и врезать мерзавцу. Я не имею права. Мы ничего друг другу не обещали. Мы друг другу никто. А мои заморочки — только мои проблемы. Разворачиваюсь и бросаюсь к лифту, почти бегом. Где же хваленая выдержка? Приходится быстро стирать слезы со щек, что бы никто не увидел этой глупой слабости. Это мои проблемы и я сама их решу, не маленькая. Яростно нажимаю на кнопку, злясь еще больше. Это уже входит в привычку: бессильная злость, беспомощность, совершенно не нужные слезы. Черт, когда я успела стать такой нюней? Соберись! Наконец, лифт приезжает. Какой-то парень тут же врезается в меня с такой силой, что мы оба отшатываемся. — Осторожнее! — звонко бросает он и убегает в сторону люксов. На вид ему не больше 15, от чего еще непонятнее, что он тут делает. Все равно, не мое дело. Лифт закрывается, и я оказываюсь один на один с собой. Ура. Хоть здесь никто не тронет. Позволяю одной слезинке скатится по щеке и тут же срываюсь, безвольно сползая вниз по стенке лифта. До чего же больно. Отнял то, чего еще не было! Обидно до сумасшествия. Но мне снова не везет. Видимо, я не туда нажала, так как двери лифта распахиваются, и я вижу лестницу, ведущую на крышу. А ведь так даже лучше. Поднимаюсь и, уже спокойнее, тащусь к этой лестнице. На ступеньках остаются скинутые туфли, а руки обнимают плечи. К сожалению, мои собственные руки. Боже, когда я начала так нуждаться в нем? «Когда нас чуть не убили» — всплывает старая мысль. Но это же проходило, почему вернулось? «Тебе так только показалось. Он никуда не уходил из твоей головы». Останавливаюсь у края крыши, опираюсь на перила и позволяю ветру со всей силы трепать убранные в пучок волосы и размазывать слезы. Вдыхаю прохладный воздух и распахиваю глаза. Да, так точно лучше. Москва всегда мне нравилась. Безумный ритм жизни намного интереснее размеренного существования в родном Волчанске. Такой быстрый город, завораживающий. Невольно кажется, что ее жители — самые занятые люди в мире. Невероятная скорость москвичей оттеняется недвижимой природой, заметной лишь в красотах небес. И даже сейчас закатное, красно-фиолетовое небо, невероятно красиво отражается в высотных стеклянных зданиях. Вот, опять я залюбовалась. Оглядываю крышу и ловлю взглядом еще одну фигуру, мужскую. Входная дверь не хлопала, значит он уже стоял тут, когда я поднялась. Парень стоит спиной ко мне, так что мне остается лишь гадать - кто это может быть. В его темных волосах играют лучи заходящего солнца, а пиджак на нем кажется красным. Он довольно высокий. Может, это Егор? Сейчас проверим. Выхожу из угла и иду к парню. И почему меня весь день тянет к углам? Может, в них чувствуешь себя более защищенной? «Да, особенно если ты зажата между ним и стенкой». — Егор? — легко дотрагиваюсь до его плеча, не трудясь вытереть еще одну слезу. Он был моим другом и остается им сейчас. Он поймет меня. — Да что ты весь день об этом Егоре говоришь? Хоть раз назвала бы мое имя. И желательно шепотом, на ухо, — задорный голос с родным акцентом никак не вяжется с образом портье, которого я представила. Паша не оборачивается, продолжая любоваться закатом. Шок. По другому и не скажешь. Я, буквально вросла в пол, не в силах даже руку опустить, которая застыла на пол пути к привычному положению. Что он тут делает? Он же в номере, с кем-то. Был. Пару минут назад. «Он бы не успел добежать на крышу быстрее тебя, даже если бы перед «забегом» был одет». Ах, точно, он же там драл кого-то. Или нет? — Где ты был? — голос жутко хриплый, неузнаваемый. — Неужели переживаешь? — почему его так тянет постоянно шутить? Даже когда это совершенно не нужно! — Ответь, — мое лицо суровеет, и, наверное, смотрится странно с мокрыми глазами и сдвинутыми на переносице бровями. — Тебе по частям или все сразу? — очередная усмешка касается его губ. Он так и не обернулся ко мне, — я поговорил с этим твоим Егором, и как-то дошло до спора, что я не смогу проработать эти оставшиеся полдня в холле. Он мне не поверил и проиграл, а сейчас у меня законный перерыв. А вот сейчас шок в квадрате. Что?! Он был в лобби все это время? Не верю. Это слишком хороший вариант. — Серьезно? Ты работал? — как я вообще могу спокойно с ним разговаривать? — Почему для всех это так странно? — в голосе добрый сарказм. Я слышу, что он улыбается. По-настоящему, — да, а потом искал тебя. Минут 30 искал. Ждал в прачечной, прошелся по номерам, в которых ты убиралась, но не нашел. А потом поднялся сюда. Мало кто знает, что я люблю это место. Теперь знаешь и ты, — снова улыбка. Только теперь я улыбаюсь вместе с ним. — И, кстати, я знаю, что ты не солгала. Работничек мне все рассказал. Вот сложно было тебе это сделать, а не говорить загадками? Я поднимаю полный слез взгляд и вижу его профиль. Такой красивый. В свете солнца светлые прядки кажутся темно-красными, а лицо будто светится. Он, и правда, в красном пиджаке с именем Егора на золотом фоне. Утыкаюсь лбом в его плечо и счастливо улыбаюсь. Он не врет. Паша реально работал. Но сейчас меня мучает еще один вопрос: — Кто сейчас в твоем номере? — Мой друг какую-то бабу приволок и я одолжил ему свой люкс, пусть порадуется. А что? — без задних мыслей, с лёту отвечает владелец номера. — Раз ты заселял гостей, то кто приехал с ребенком? — в наглую игнорирую его вопрос, ему не нужно знать, что меня это задело. — Нет, солнце, это не ребенок. Ему 17, и его отец кто-то очень крутой. Он у нас уже 4 дня живет, с той операции. Хочется замурлыкать от такого обращения. Странно, что я не заметила этого пацана раньше. А какая теперь разница? Он, наконец, поворачивается ко мне лицом, забавно щурясь от лучей. Его лицо из безмятежного превращается в очень обеспокоенное за пару секунд. — Почему ты плакала? — суровый голос, необычный акцент и невероятная забота во взгляде. — Не важно, — я отворачиваюсь от него. — Важно. Рассказывай, кто Дашу обидел? Твой друг со своей бабой в твоем люксе! И моя ревность. — Никто. Он одной рукой прижимает меня к себе, другой гладит волосы, а я обхватываю его талию руками. Но скопившиеся эмоции продолжают выходить через слезы. Даже наши добрые улыбки не помогают пиджаку Егора и его рубашке остаться сухими. — Потом расскажешь. Ты сейчас какая-то нежная, — снова эта ухмылка, — только не задуши меня, ладно? Твоя сила никуда не делась, — почему мне сразу становится так спокойно в его объятьях? Как он это делает? — Какой же ты дурачок. — Я бы поспорил, — веселые нотки в тихом голосе не дают умиротворенной улыбке сползти с лица. Стоим, тесно прижавшись друг к другу, улыбаемся и смотрим на закатное небо бордово-фиолетового цвета. Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня мне опять нужен он.