Без крыльев, в белых халатах

      Юра стоит у дверей приёмного покоя многопрофильной клинической городской больницы №24, в которые упирается подъездная дорожка для въезда машин скорой помощи, и отчаянно зевает, ёжась в тонкой куртке. Утро раннее, и хоть слепит солнце, но земля ещё не нагрелась. Через пару часов будет жара, но он этого не узнает и не почувствует, только если через окно. Или, если повезёт и смена выдастся спокойной, выйдет прогуляться во внутренний дворик. Но надеяться на это не стоит, после выходных народ всегда ломится лечиться.       Юра держит в одной руке ещё горячий стаканчик кофе, за которым заезжает по дороге, в другой — сигарету, и щурится, греясь на солнце. Солнцезащитные очки забыл в машине. Или даже дома — торопился сегодня с утра, чуть не проспал. Знал же, что не надо зависать допоздна в игры, но Юра же самый умный, Юра знает, что может собраться за десять минут. Только Юра никогда не учитывает, что после сигнала будильника еле способен растолкать себя после таких посиделок. Как врачи ещё умудряются бухать в середине недели и приходить огурцами на следующее утро? И отпахать тридцатидвухчасовую смену? Не иначе сверх-люди.       Он снова зевает, не прикрывая рот, и втягивает голову в плечи от пронизывающего ветра. Горячий кофе внутренности не согревает, организм ещё спит. Он затягивается и провожает взглядом проезжающую мимо на служебную парковку мазду трёшку Никифорова. Вот и яркий пример того, как можно все выходные провеселиться в клубе и выйти на смену свеженьким. А может, всё дело в молодых любовниках? Никифоров этого не скрывает даже, вся жизнь напоказ, а тридцать пять — не возраст. Да он и не выглядит на столько.       Шмыгнув носом и снова затягиваясь сигаретой, Юра запивает дым кофе и ждёт Виктора. Они не то чтобы лучшие друзья, но общаются неплохо. Виктор умеет отвлечь забавными историями о своих похождениях, хотя он тот ещё пиздабол. Но в своём деле он профи и послушать его бывает полезно, а Юра всегда впитывает, как губка, любую инфу, даже если она его не касается.       Юрий Плисецкий — молодой ординатор, врач приёмного покоя, а они, как врачи со скорой, должны уметь всё. Это если в день дежуришь, то ещё можно вызвать узкого специалиста с отделения, пока они на месте, часов до шестнадцати. Но если стоишь в ночь, полагаешься только на себя. Нет, конечно, специалисты тоже дежурят, но не каждый день, и не знаешь, с кем попадёшь в смену. Это может оказаться гинеколог, а тебе привезут травму с проникающим в глаз. Либо профильные специалисты дежурят из дома, и в таких случаях приходится полагаться уже на время, за которое они доедут до работы. Хотя таких случаев полно, и Юра за свою недолгую карьеру повидал разного — и хорошего, и плохого. Ещё пока не разочаровался, хоть и ругают русскую медицину, но те моменты, когда родственники или сами пациенты лично благодарят тебя за спасение, перечёркивают всё дерьмо. Поэтому Юра каждую свободную минуту учится, узнаёт что-то новое, вникает и слушает старших.       Вот сейчас один из старших, заведующий ОАРИТ* и сам ведущий анестезиолог-реаниматолог, Виктор Михайлович Никифоров, для Юры просто Витя, неспешно шагает к нему. В руке — увесистый фирменный стакан, сам в тёмных очках на пол-лица. Другая половина лица замотана в лёгкий шарф. Идёт лениво, не глядя тычет в брелок — мазда подмигивает пару раз, щёлкая замком. Юра хмуро оглядывает Витю. Что-то не то, Витя не в настроении? Такое бывает вообще? Хотя утро понедельника, и практически все, кого встречает сегодня Юра по пути, на вид не лучше. Но это же Виктор Михайлович, он априори не может быть без настроения, иначе мир попросту рухнет.       Витя подходит и молча приветствует Юру кивком, чокаясь своим стаканом о его. В Юрином булькает уже на дне, а в Витином подозрительно плещется явно что-то покрепче утреннего моккачино.       — Здоро́во, — Юра внимательно всматривается в глаза Никифорова сквозь очки. — Ты чего такой? Всё нормально?       Вместо этого Витя угукает, стянув со рта элегантный шарф, и кивает на Юрину сигарету. Тот понятливо ставит свой стакан на бетонную перегородку справа и вынимает из кармана пачку, протягивая Виктору.       — Свои забыл?       Юра знает, что Витя курит свои какие-то неприлично пафосные японские сигареты, и проглатывает извинения за свои некрутые, глядя на то, как со вкусом тот, дёрнув в ответ плечом, прикуривает от его зажигалки, склонив голову набок, чтобы не опалить длинные волосы, делает первый, самый вкусный затяг, и долго держит дым в лёгких, а потом длинной струёй выпускает вверх — кажется, что весь сдуется сейчас. Юра не удерживается и зевает во весь рот, аж глаза слезятся. Вытирает тылом ладони, и они стоят молча, погрузившись каждый в свои мысли. Мысли Виктора прочитать за глянцевым стеклом очков невозможно. А Юра думает о том, что же у него случилось, что даже говорить не может. Или не хочет.       Докуривая, он косится на него, но тот смотрит куда-то в сторону. Ну и ладно, захочет, сам скажет. Может, правда, случилось что. Хотя, судя по инстаграм, случиться что-то страшнее дикого похмелья не могло. Перегаром тащит, но не сильно, кофе и вкусный парфюм перебивает. Пако Рабан какой-нибудь, ван миллион. Очень резкий в начале, когда только попрыскаешься, но шлейф приятный — Юра всегда может учуять, что вот по этому коридору недавно прошёлся Никифоров. Но сам себе такой не хочет. Вот у Отабека приятная туалетка, свежая такая, лёгкая. Хотя чаще от него бомжами и бабульками пахнет, но в последнее время Юра стал замечать и запах туалетной воды. Девушка у него, может, завелась. Юра хмыкает. Это тараканы заводятся, а девушки… девушки тоже заводятся, если возбудить.       Он кривится от собственной тупой шутки, добивает сигарету и выкидывает в урну, оглядывается на по-прежнему задумчивого Никифорова, словно забывшего стакан с кофе у рта, а сигарета тлеет в пальцах.       — Эй, Вить, чё с тобой? Я тебя не узнаю́ сегодня. Поговори со мной.       Виктор отмирает и поворачивает голову к Юре, брови дёргаются поверх дужек огромных очков. Тот придурошно улыбается и машет рукой, типа привет, я всё ещё тут, если ты не заметил. А потом Витя кивает непонятно чему, топит сигарету в кофе, или что там у него, и небрежно выкидывает стакан. Видимо, совсем хуёвые дела.       — Пошли тогда работать? — говорит Юра и разворачивается спиной.       Они проходят через тяжёлые входные двери и идут бок о бок по просторному холлу со стеклянной стеной с одной стороны и скамейками — с другой. Здесь обычно недолго проводят время прибывшие с пострадавшими, перед тем как зайти в приёмник, попрощаться, передать вещи, здесь же торчат во время посещений по вечерам. Правило их заведующего, Евгения Владимировича — приёмный покой только для пациентов. Поэтому здесь стоит пара автоматов с кофе и бульоном, несколько банкоматов, мусорки, отделения с бахилами на входе. Без бахил нельзя, за этим уже строго следят санитарки. Сейчас в холле никого нет, чисто и светло от бьющего в окна солнца, пока через ещё одни двери Юра с Виктором не заходят в коридор, ведущий в приёмное отделение. Здесь тоже светло, но уже от искусственного освещения. И запах совсем другой. Начало смены, и пока пахнет только кварцем и дезинфицирующим раствором, которым Тамара Альбертовна моет полы и протирает поверхности. Но уже через несколько часов здесь будет пахнуть по-другому. Юра этого чувствовать не будет, потому что когда варишься во всём этом целый день, запах забивает нос и становится привычным. А вот другие, кто спустится к ним с отделений или зайдёт с улицы, обязательно скажут, что «ну у вас тут и вонь, опять бомжей завезли?», или, чаще от деды — «Юрка, иди в душ, от тебя работой пахнет».       Вообще, Юра для себя давно уяснил, в каждом отделении свой запах. Нет, не то чтобы в урологии пахнет мочой, а в хирургии — гноем; но в кардиологии пахнет корвалолом и электродным гелем, в травме — почему-то бальзамом Вишневского, хотя его давно не используют, в тяжёлом нейроотделении — лежачими больными и отходами их жизнедеятельности. В оперблоке свой, стерильный, хотя стерильность не пахнет, но запахи всё равно есть: от только что выключенного сухожарового шкафа с инструментами, от простерилизованного в автоклаве белья. Юре нравятся все эти запахи. И хоть сейчас не лучшие времена для медицины, но главврач больницы, Лилия Марковна, старается всеми силами обеспечить больницу всем необходимым — материалами, аппаратурой, медикаментами. Редко бывает, что одноразового белья для операций не хватает, и тогда приходится стерилизовать многоразовое по старинке. Слава богу, что хоть шприцев в достатке. Юра вот уже не застал, но ему рассказывали про нищие девяностые, когда инъекции делали многоразовыми шприцами, которые то разваливались в руках, то игла была настолько тупая, что приходилось вкручивать её в задницу. И капельницы были сборные. Не перечесть, скольких людей тогда перезаразили гепатитом, и ведь не докажешь. Это сейчас ведётся строгий учёт и можно отследить, если тебя заразят, а тогда никому дела не было. Страшно было, но ведь выжили.       — Здрасьте, Тамар Альбертовна! — Юра просовывает голову в санитарную комнату, где полощет в ведре тряпки их бессменная санитарка, пожилая и очень приятная женщина. Вот есть санитарки как санитарки, по ним сразу видно, кем работают: неухоженные, в грязных мятых халатах. А Тамару Альбертовну Юра ни разу не видел в мятой форме, и на его памяти она не приходила без причёски и красной помады на губах. Сама восточных кровей, хоть и с русскими корнями, с яркими чёрными глазами, чёрными волосами, гроза бомжей и алкашей, наводит страх громким голосом, но в жизни добрейший человек. Всех, кто нарочно мусорит и дерзит ей, она ставит на место, отвечая фразой, что грязь не стыдно убирать, стыдно в грязи жить. За это многие её уважают и считаются, а пациенты часто даже путают с врачом, настолько достойно она держится.       — Юрочка, привет, как твоё ничего?       Тамара Альбертовна разгибается от ведра и машет рукой в синей перчатке, сияя улыбкой. Вот это женщина, всегда при улыбке. А ещё очень мудрая. И подкармливает Юру домашней едой, когда тот забывает свою. Случается это часто, потому что готовить он не любит, да и почти всегда некогда, а сбегать в другой корпус в кафе бывает нет времени. И он быстро просекает, что добрая тёть Тома носит с собой две порции, для себя и для него. Даже когда он остаётся на ночное, в холодильнике всегда есть чего пожрать. Если, конечно, не набежит голодная свора коллег.       — Лучше всех, а у вас? — отвечает Юра с улыбкой, опираясь о косяк.       — Не может такого быть, лучше всех — это у меня, — подмигивает ему та. Это у них ритуал приветствия такой, ежедневный. Без него день не начнётся.       Юра хохочет и бежит догонять Виктора, который уже доходит до самого поста и отмечается в журнале. Проходит мимо закутка для пациентов, замечая скопившийся народ, но их пока немного и кипиша нет, а значит, можно сильно не спешить. Если бы были умирающие, ему бы уже звонили на телефон и кричали: «Юрий Сергеевич, там опять Ольга Евдокимовна с сердцем, в четыре утра скорую вызывала, те отказались третий раз за ночь приезжать, сама пришла». Юра намётанным глазом быстро на ходу сканирует каждого и определяет, что и правда, в экстренной помощи никто не нуждается, значит, поступают все планово. Забегает на пост, где проходит пересменка у медсестёр, улыбается и здоровается со всеми сразу, ему отвечает нестройный хор женских голосов:       — Доброе утро, Юрий Сергеевич!       — Юрсергеич, сегодня общая пятиминутка у Лилии Марковны, через полчаса, она уже на месте.       — О, Мил, спасибо, что напомнила, я бы забыл опять, — Юра размашисто расписывается в журнале прихода-ухода, прямо после красивой подписи Виктора, который своими замысловатыми завитками занимает сразу несколько строчек. Юра запоздало отмечает, как гармонично переплетаются их автографы, и вспоминает, как ещё недавно он аккуратно втискивался в свою строчку, а теперь не уступает по витиеватости своему наставнику, будто конкурируя.       — Ну получили бы пиздюлей, первый раз что ли?       Юра откладывает ручку и смеётся, обернувшись к старшей медсестре их приёмного отделения — ярко-накрашенной девушке в узком белом халате. Сегодня она Наташа Романофф: рыжая причёска, как в последнем «Капитане Америка», броский макияж. На прошлой неделе волосы были чёрные и подстрижены, как у Умы Турман в «Криминальном чтиве», а до этого — воздушно-белые, как у Монро. Пизда волосам, но Миле идёт любой образ. Отношения у них приятельские, но на работе только на вы, хоть иногда Мила и нарушает субординацию — всё-таки старше Юры на несколько лет и опытнее. И медсестра из неё очень профессиональная, быстро реагирует в экстремальных ситуациях, может и успокоить, и поставить на место, смотря по ситуации. Но помимо этой профессиональной жёсткости, очень отзывчивая и эмпатичная, может и расплакаться — Юра видел пару раз. Если долго копить эмоции, они потом всё равно найдут выход. Это нормально, у всех свой выход для стресса. Хотя однажды все приходят к тому, что начинают пить. Юра уже давно делает этот неутешительный вывод, но сам для себя решает, что алкоголь — не для него. И выпивает редко. Предпочитает активно проводить свободное время, как в эти выходные на роллердроме, что до сих пор мышцы ног тянут. Ну или в противовес активному отдыху — крайне пассивно, дома за компьютерными играми или книгами.       Виктор уже уходит к себе в оперблок; плановых операций сегодня нет, как это и бывает по понедельникам. Но быть готовым к экстренным нужно всегда, к тому же у него сегодня общий обход и осмотр запланированных на завтра пациентов. Юра как никто знает работу каждого врача. Сегодня они с Никифоровым заступают на сутки, и может, Юра выведает, что с ним всё-таки случилось. Он смотрит в график, кто ещё сегодня с ними, морщится, увидев фамилию Поповича. Ничего против него не имеет, как врач-рентгенолог он бог, но нытик ещё тот. Однажды Георгия вызвали на операцию, где требовалось его присутствие, чтобы делать снимки во время процесса. Простоял в защитном жилете четыре часа, но так и не понадобился, зато знатно выебал потом Юре весь мозг за это. Юра, конечно, понимает, что жилет тяжеленный и всё такое. Но чего ты жалуешься, если сам эту профессию выбрал? Юре никогда не понять. Зачем ты тогда учился, пошёл работать в медицину? Уволься и выбери, что нравится. Это то же самое почти, как и ноющие из-за погоды люди. Ну не нравится тебе, что лето один месяц в году, или дожди вечные, или жара, что дышать невозможно, так переезжай! Людям постоянно надо на что-то жаловаться, но делать хоть что-то, чтобы это изменить, никто не хочет.       Вот Юра грезил больницей с детства, хотя должен бы её ненавидеть, потому что из-за работы не видел своих родителей, постоянно пропадающих там.       Папа — заведующий кардиологией, и если он не на работе, то в командировках и на учёбе.       Мама — гинеколог-эндокринолог, одна из лучших в своём деле и тоже на месте не сидит, постоянно на учёбе и в разъездах.       Кем ещё Юре было стать, когда дома только о медицине и были разговоры? И даже игрушки у него были шприцы-ручки, а рисовал он на отрывных листиках с названиями препаратов, которые тоннами дарили медпредставители. Дедушка, со стороны отца, также был заведующим хирургии, давно на пенсии. И хорошо же жили. Пока папа не ушёл к другой, тоже врачихе какой-то, они уехали потом в Петербург. А мама стала работать ещё больше и устраивать личную жизнь, и до Юры дела не стало. Хотя к тому времени он уже закончил школу, поступил в мединститут и переехал к деду, забрав из родительского дома только кошку, поэтому общажной жизни не нюхнул. Зато откладывал честно заработанную стипендию и сразу по окончании учёбы снял однушку недалеко от работы. Ездил сначала на метро, а потом и на машину накопил, подержанный лачетти. Всё-таки родители не окончательно забили на него хуй, и сыном он был вроде неплохим, не курил-не пил-не шлялся, поэтому деньги присылали исправно. А теперь он и сам нормально зарабатывает и даже деду помогает. Хватает и на жильё, и на еду, и на развлечения, и приличный шмот. Хотя большую часть времени он и проводит на работе в форме, но и выгулять себя есть в чём. Не троечка от Тома Форда, конечно, но тоже стильно-модно.       Вот и сейчас Юра сбрасывает леопардовые кеды, закидывая их в низ личного шкафчика в раздевалке, вытряхивается из узких джинсов, в наклонку стаскивая их с пяток. Опять застревают. Снимает худи, футболку с принтом какой-то группы, надевает другую, рабочую, из своих старых футболок, в которых на улицу уже не выйдешь, но тоже крутую, с тигром. Постиранный и отглаженный ярко-фиолетовый костюм уже ждёт его на вешалке, ткань мягкая и приятная телу. Суёт ноги в рабочие кеды, рассовывает по карманам ручки — они каждый раз теряются и их не хватает, но у него стратегический запас. Телефон, поставленный на вибро, падает в набедренный карман. Опять резинку для волос забывает, придётся брать у сестёр те мерзкие, вырывающие с корнем, или завязывать верёвкой от маски, ему не привыкать. Берёт с верхней полки шкафчика толстый ежедневник, цепляет за кармашек именной бейдж с уродской фоткой. Юра всё хочет переклеить другую, но каждый раз вспоминает об этом, только заступая на смену. Личный фонендоскоп, подарок деда — на шею, сверху — белый халат, обязательный для общей пятиминутки, потом снимет, жарко. Ну всё, Юрий Сергеевич готов. Позавтракать, правда, как всегда, не успевает дома, а если перед началом работы не поесть — хуй знает когда это время наступит. В приметы Юра не верит, но каждый раз как только подумает, что сейчас ещё парочку пациентов примет и пойдёт поест — и уже скорая под дверьми. Юра иногда даже присесть в комнате отдыха не успевает, только суёт контейнер с едой в микроволновку — и звонят. «Юрий Сергеевич, там троих везут, авария на мосту!» И Юрий Сергеевич бежит, тут же забыв про голод, а микроволновка выключается сама и ждёт, когда о ней вспомнят. Обычно это происходит через несколько часов, когда уже не до еды, а до кровати бы добраться. Или горячего душа. И без того худенького Юрия стебут, мол, куда ты сунулся, малыш, в такую жёсткую специальность, нет бы в стоматологи пойти или в частную клинику. Но этот малыш уже всем доказал, что повыносливее многих будет. И перетащить тяжёлого больного на каталку, и усмирить перепившего, зашивая ему рану на голове, и рявкнуть когда надо, и на защиту хрупких сестёр встать. Поэтому уже заработал статус и уважение. А частные клиники он не считает за настоящие больницы, там не работа, а так, тупо деньги, и ничему не научишься, скучно. Хотя и у них в больнице есть платные услуги, а иначе не выжить на государственные квоты, и не выбить нужную для работы технику, как вот недавно установили новейший МРТ-аппарат, один из лучших в Москве. Но самому Юре стыдно иногда шоколадку от бабушки взять за то, что внука с язвой уговорил лечь на госпитализацию, уже не говоря о деньгах. Впрочем, в приёмном отделении очень редко со взятками — принял человека, первую помощь оказал и отправил на отделение лечиться дальше, поэтому благодарности в основном получают врачи уже там. Но и Юре, бывает, перепадёт хорошего кофе, или коробку конфет, или коллекционного дорогого коньяка или виски. Он обычно передаривает потом кому-нибудь, кто шарит в этом, или хранит у себя на случай гостей.       Заперев шкафчик и посмотревшись в зеркало перед выходом, Юра выходит из раздевалки, держа в руках уже остывший кофе. Сейчас допьёт и пойдёт на верхний этаж в конференц-зал на общую пятиминутку. Юре всегда интересно было, почему эти планёрки так называются, ведь ничерта не пять минут они идут. Что за пять минут вообще можно сказать? А как тогда назвать? Получасовки? Часовки? Полторашки, хмыкает он про себя и заходит в комнату отдыха, где сменившиеся сёстры уже накрывают стол на завтрак. Вот это Юра очень ценит, эти традиции в их отделении. Каждый приносит что-то из дома на общий стол, заваривает чай или варит кофе, запахи по всему этажу, и сразу чувствуется домашний уют.       — Юрий Сергеевич, чай-кофе? — спрашивает кто-то из сестёр.       — Пиво-водка? — бородато шутит тёть Тома, ловко нарезая колбасу на хлеб.       — А чё, есть? — сразу отзывается Мила, которая моет в раковине огурцы с помидорами.       У Юры урчит в животе. Но он осушает, наконец, свой стакан с кофе, выкидывает в мусорку под раковиной, подвинув Милу, и ищет взглядом, чего бы стащить со стола, что можно съесть по дороге. О, творожный сыр кто-то принёс, счас бы его на хлебушек, а сверху колбаски.       — Не, я побегу, потом поем.       — Потом ничего не останется! — возмущается тёть Тома. — Глотни хоть кофе, только что сварила, и съешь бутерброд, а то не выпущу. Никуда не денется твоя пятиминутка. Девочки, где чашка Юрия Сергеевича?       Юра уже жуёт украденную печенюшку и одной ногой стоит за дверью, но его возвращают обратно и вручают сварганенный бутерброд и большую именную, с котом, чтобы не путали, чашку с дымящимся кофе. Старбакс тоже вкусный, Юра перепробовал там все и до сих пор не знает, какой его любимый. Определённо этот, свежесваренный. Бодрящий и ароматный, он сразу чувствует, как от первого глотка открываются глаза, хотя вроде уже не зевает и не хочется до подушки. Кусает бутер, о каком он и мечтал.       — Шпашибо, — бормочет он и ржёт сам над собой, когда изо рта вылетают крошки, а Тамара Альбертовна нежно называет его свинотой. — Всё, я ушёл, — проглотив, говорит он и выбегает за дверь. Слышит вслед крик «Книгу забыл!», возвращается за ежедневником и несётся к лифтам.       На ходу слышит, как кто-то из закутка с ожидающими возмущается, почему они так долго ждут. Как будто никто не знает, что в это время всегда пересменка. Написано на стенде, что приём начинается с девяти утра, а по понедельникам всегда эти пятиминутки-получасовки. Ладно, есть люди, впервые оказавшиеся в больнице, не знают всей кухни. Но глаза-то есть у всех, можно почитать надписи на дверях, можно спросить, в конце концов. И опять же, для экстренных больных время приёма не ограничено и принимают их без перерывов. А пока все живы-здоровы, могут и подождать. А на собрании, может, скажут что-то, что спасёт потом чью-нибудь жизнь. Юра саркастично хмыкает про себя.       Перебежав по переходу в другой корпус, ждёт лифта. Пассажирского в это время не дождаться, они все доезжают до второго этажа, где находятся лаборатории, и едут обратно наверх, на первый с утра очень редко кому надо. И грузовые приходят на помощь. Юру, вместе с только что пришедшим на работу Поповичем, отодвигает к дальней стенке огромной каталкой с бельём, которую везёт кастелянша, и они едут наверх.       — Витю видел сегодня? — спрашивает Гоша, поворачиваясь к Юре, следящим за мигающими циферками на табло.       — Да, странный он какой-то, — отвечает задумчиво тот, вспоминая Никифорова и его загадочный вид.       — С во-от такой пиздюлиной под глазом! — Гоша растопыренной пятернёй, будто держа большое яблоко, показывает размеры на своём лице и виновато улыбается обернувшейся лифтёрше. А потом сдувает с ладони в угол кабины, пробормотав, что на себе не показывают.       — Да ладно?! — Юра смотрит на него во все глаза.       — Серьёзно те говорю, — Гоша прислоняется к стене и скрещивает руки-ноги, — встретил его в раздевалке, очки снимает, а там глаза почти нет.       — Охуеть, чё это он? — теперь Юрина очередь виновато улыбаться уже обеим работницам.       — Он ничего не рассказал, молчал, пока переодевались, — отвечает Гоша, рассматривая ногти на руках. — Случилось чего-то у него, может?       — Я тоже так подумал, — пожимает плечом Юра, — ни разу его таким не видел.       — Я видел, но тогда у него причина была.       Попович многозначительно замолкает, видимо, ожидая дальнейших расспросов, но Юра выпытывать при чужих не станет, потом спросит, Гоша тот ещё сплетник. Они выходят на последнем этаже административного корпуса. В этом недавно отстроенном отдельном корпусе находятся кабинеты главврача и всех заведующих, банкетный и оборудованный конференц-залы, на первом этаже — кафе для посетителей и столовка для работников, аптека и финансовая часть с отделом кадров и бухгалтерией. Скоро зарплату должны перечислить, вспоминает Юра, проходя мимо окошка с надписью касса. Деньги давно уже всем переводят на карточки, но это окошко не убрали. Или, может, остались ещё динозавры, которые не доверяют свои сбережения банкам и получают на руки.       Они с Гошей идут по тихому коридору, мягко ступая по линолеуму и рассматривая стенды с фотографиями по стенам. Юра нечасто бывает здесь, поэтому не успевает разглядеть лица всех на фото, хотя знает почти каждого в этой больнице. Текучка у них небольшая, людям нравится здесь работать и они держатся за свои места, потому что адекватная начальница и достойные зарплаты, комфортные условия для работы, и те, кто действительно хочет работать, остаются надолго. Сюда многие стремятся, и попасть довольно сложно, если нет знакомых или родственников. Юру по протекции устроил дедушка, работавший здесь раньше, и здесь же Юра проходил практику и подрабатывал санитаром. Трудился усердно, чтобы заметили. С самых низов, в общем, начал. Сначала боялся, что его не будут воспринимать всерьёз, но быстро зарекомендовал себя как компетентный работник. Показал, что не боится тяжёлой работы, и сам попросился в приёмное отделение, где как раз не хватало врачей. Николай Валентинович может гордиться внуком.       Юра с Гошей заходят в полный конференц-зал буквально за минуту до начала, мест уже почти нет. В паре рядах от входа Евгений Владимирович машет им рукой, мол, места вам занял, идите сюда, и они протискиваются к заведующему приёмника, здороваясь и тут же извиняясь за отдавленные ноги. Юра оглядывается в поисках Никифорова, но не видит его. А через минуту заходит, даже вернее сказать, вплывает главврач. Лилия Марковна Барановская. Женщина без возраста, но Юра знает, что пятьдесят ей уже было, вся больница гуляла в том году на юбилее. Очень уважаемая врач-гастроэнтеролог, и руководитель от бога. Юра никогда не слышал, чтобы она кричала. Лилия Марковна явно придерживается мнения, что чем тише говоришь, тем сильнее к тебе прислушиваются. И её действительно все слушают, притихают даже задние ряды, хотя туда обычно садятся, чтобы перетереть последние сплетни. Но тихий голос не навевает скуку или сон, говорит она уверенно и сильно. Евгений Владимирович записывает за ней важные моменты, какие-то новые приказы, звучит информация о проверках, сведения о выполненных квартальных планах. И Ничего, что могло бы спасти жизни ожидающих в приёмнике.       В конце она обязательно желает хорошего дня, и все расходятся по своим рабочим местам.       — Как выходные? — спрашивает Евгений Владимирович, когда они едут вниз уже в набитом работниками пассажирском лифте.       Их заведующий — молодой, тридцатичетырёхлетний мужчина, и Юра быстро находит с ним общий язык, когда приходит к ним работать год назад. Вообще их коллектив в приёмнике достаточно молодой. Самая младшая — санитарочка Настя, которую взяли недавно вместо ушедшей на пенсию, самая старшая — тёть Тома. Из врачей — только Юра с Евгением и Людмила Ивановна, так и работают сутки через двое, сменяя друг друга. А сёстрам от двадцати восьми до сорока пяти лет. Дружный почти-женский коллектив, без всяких шутеечек про змеиный клубок. Сплочённый, все праздники вместе, всегда придут на помощь, когда надо, каждый чётко знает свою работу. Первое время Юру, когда он только устроился, поддерживали и подсказывали ему. Он убедился, что медсёстры иногда знают и умеют даже больше, чем врачи. И зашить смогут, и ивл** провести. Много раз выручали Юру, когда он по неопытности плавал во всём этом, но потом влился сам.       — В субботу отсыпался после ночной, — рассказывает Юра, привалившись к стене и прижимая ежедневник к бедру, — а потом покатался на роликах, молодость вспомнил. Даже не упал, ноги ещё помнят.       — Что ты там вспоминал? — смеётся начальник, Женя, как называет его Юра в тесной обстановке. — А сейчас ты прям старикан, песок сыпется.       — Ну да, — усмехается Юра в ответ, отводя глаза и уставившись на пачку историй в руках впереди стоящей медсестры, — двадцать пять — это тебе не шутки.       — Не ври, смотрел твои видео в инстаграме, — возражает тот, — очень круто катаешься.       Юра смущённо кивает в благодарность. Они останавливаются на этаже, выпускают людей, едут дальше. Становится посвободнее.       — Там по виду даже не скажешь, что тебе двадцать пять, — продолжает Женя. — Восемнадцать с натяжкой. До сих пор спрашивают, зачем я школьника на работу взял.       — Ну, — смеётся тот, — многие больные ещё с подозрением так смотрят: а Вы точно врач? А можно мне нормального врача? Или мальчиком называют. На пожилых не обижаюсь, а когда здоровые мужики так говорят, так и хочется ответить, что в штанах у них мальчик.       Женя ржёт так громко, что оглушает всех в небольшом лифте. На очередном этаже выходят последние люди, и дальше едут вдвоём.       — На каток вот хочу как-нибудь сходить, — говорит Юра, рассматривая внутреннюю обивку кабины, — там ещё не освоено, но не с кем. Ты умеешь?       — Не-е, я и коньки — вещи несовместимые, как и всё остальное, — смеётся Евгений Владимирович. — Предпочитаю сам рулить.       — А я жить без этого не могу, жалко, редко удаётся вырваться, — Юра задумчиво перелистывает ежедневник. — В отпуск в горы поеду, на лыжах и доске покататься.       — Когда у тебя?       — Ты же сам график составлял, забыл уже? — смеётся он. — Конец лета.       — А, да, забыл, точно, я же перед тобой иду.       — Ты опять на охоту-рыбалку свою?       Юра затрагивает излюбленную тему заведующего и внимательно выслушивает его, пока они доезжают до первого этажа и идут до приёмника, где расходятся у раздевалки. Евгений Владимирович идёт переодеваться, чтобы идти домой, а Юра — на пост. Нормально позавтракать — и за работу.